Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
— Нужду справлять — вон кадушка в углу, под крышкой. Утром Митрий вынесет, да тебя самого до нужника сводит, за баню. Ночью не стучи, никто не придёт, хоть заорись.
Дверь закрылась. Лязгнул засов.
В углу амбара, за тюками, действительно обнаружилась старая рассохшаяся кадушка с деревянной крышкой, источавшая слабый, но вполне отчётливый запах дёгтя и ещё чего-то, о чём не хотелось думать. Вадим посмотрел на неё и внезапно сознал, что действительно давно хочет по нужде, а потом так же внезапно вдруг, впервые за весь этот бесконечный день, расхохотался — тихо, беззвучно, каким-то нервным смехом больше похожим на истерику, зажимая рот ладонью.
Вот оно, путешествие во времени. И сама машина времени, какая сюда перенесла не с мигающими лампочками была, а нечто чему он не смог бы дать внятного объяснения, как бы не старался. Рассохшаяся кадушка в углу амбара. Сто тысяч книг про попаданцев — и ни в одной, наверное, не написано, куда герой ходил в туалет.
Ночь тянулась долго.
Сквозь щели в стенах сочился бледный свет белой ночи, не давая ни темноты, ни настоящего света. Где-то у чумов пела женщина — протяжно, на одной ноте, будто баюкала ребёнка или оплакивала кого-то. Перекликались собаки. Плескалась река. Изредка доносились шаги — кто-то проходил мимо амбара, останавливался, прислушивался и уходил.
Никто не пришёл. Никто не постучал, не окликнул, не просунул в щель кусок рыбы, как тот мальчишка. Вадим лежал на шкуре, глядя в потолок, и думал.
Думать было тяжело. Мысли путались, сбивались, разбегались в разные стороны, как стадо оленей, напуганное волком, и каждый раз, когда удавалось собрать их в кучу, оказывалось, что все они упираются в одну и ту же стену. Стену, которая называлась "тысяча девятьсот восьмой год".
В какой-то момент он перестал с ней спорить.
Не потому, что поверил, — поверить в такое было невозможно, по крайней мере сразу. А потому, что все другие объяснения рассыпались, как карточный домик, стоило на них подуть. Может быть всё таки кино или какое-нибудь реалити-шоу? Да ну бред! Нет такого кино, где массовка неделями живёт в чумах, где в амбаре под потолком висят настоящие соболя, а кухарка Агафья варит настоящую уху из настоящего тайменя. Про реалити-шоу в таком контексте и говорить не приходилось. Тогда может это всё бред, галлюцинация, кома? Возможно. Но тогда это самый подробный, самый последовательный бред в истории медицины, с запахами, вкусами, комарами и кадушкой в углу. Розыгрыш? Кому нужно разыгрывать никому не известного геодезиста из Кедровска с таким размахом?
Оставалось одно, то, во что поверить было невозможно. Значит, будем исходить из невозможного, сказал себе Шаповалов. Как в геодезии: если все точки ложатся на одну прямую, значит, это прямая, даже если по проекту там должна быть кривая.
А раз так, то нужно думать не о том, как это случилось, а о том, что делать дальше.
И первое, что нужно сделать, — придумать, что говорить потенциальному начальству, какое будет его допрашивать.
Он сел, подтянул колени к груди и принялся рассуждать, как рассуждал бы, разбирая сложный объект перед полевым сезоном.
Правду говорить нельзя. Правда в девятьсот восьмом году — прямая дорога в сумасшедший дом, а сумасшедшие дома в царской России, судя по тому, что он читал, были местами пострашнее тюрем. Значит, нужна легенда. Простая, правдоподобная, такая, чтобы её нельзя было сразу опровергнуть, но и проверить быстро не получилось бы.
Кто он? Инженер, геодезист, — это пусть остаётся, это правда, а правду легче говорить. Знания у него есть, их можно показать, и они настоящие, никакая проверка тут не подкопается. Откуда? Не из России, вернее, не совсем из России. Из Харбина, например. Харбин сейчас — русский город в Маньчжурии, на КВЖД, там полно инженеров, техников, авантюристов, людей без роду и племени, с мутными документами и ещё более мутным прошлым. Проверить харбинца из эвенкийской тайги — дело долгое, месяцы переписки.
Что он делал в тайге? Работал по найму у иностранцев. Американцы, кажется, в это время рыскали по всей Сибири в поисках золота — он смутно помнил что-то такое из истории Аляски, Клондайка, золотой лихорадки. Американская старательская партия, нанятый русский топограф, крушение на порогах, гибель всех, кроме него. Скитания по тайге.
А вещи? Вещи — американские. Новинки, каких в Сибири ещё не видели. Электрический фонарь — Вадим вспомнил, что такие уже продавались в Америке на рубеже веков, читал где-то, что первые карманные фонарики появились чуть ли не в тысяча восемьсот каком-то году. Зажигалка — тоже американская диковинка. Одеяло из фольги — какое-нибудь патентованное изобретение. Часы с надписью "СССР" — марка часовой фирмы, мало ли какие марки бывают. Рация, телефон — тут сложнее, но можно сказать, что это приборы партии, назначения которых он не знает, вёз по поручению начальника.
Паспорт...
На паспорте всё ломалось. Цветная фотография под радужной плёнкой, год рождения тысяча девятьсот девяностый, "Российская Федерация", "УФМС". Этого не объяснишь никакой Америкой.
Вадим долго думал, ворочаясь на шкуре, и в конце концов решил ничего не объяснять. Пусть паспорт будет загадкой. Скажет, что документ выдан ему компанией, что он не знает, как и где его изготовили, что подписывали его американцы, а американцы, как известно, народ чудной. Год рождения — ошибка, опечатка писаря. Звучит глупо, но иногда глупость звучит правдоподобнее хитрости.
Нет, понял он вдруг с холодной ясностью. Не поверят. Никто в здравом уме не поверит в такое. Но и правде не поверят тоже. Значит, остаётся выбирать не между правдой и ложью, а между двумя видами недоверия: к неумелому лжецу относятся как к преступнику, к человеку, рассказывающему про будущее, — как к сумасшедшему. Из двух зол Шаповалов выбирал