Лучший травник СССР 4 - Сергей Александрович Богдашов

Как бы то ни было, а за день я справился. Сам себе мысленно аплодируя, так как никто больше в это не вписался.

Пятьдесят восемь бойцов разъехались по всей стране, ещё смутно надеясь, что их обрубыши пальцев и прочие мелочи начали свербеть не просто так.

Так-то все они хорохорились, даже те, у кого колено не сгибалось.

Но ничего страшного. Срок излечения — от пары часов до трёх суток, не больше.

Дело-то сделано. Дальше все вопросы лишь к их Регенерации. Если что — я её им пробудил!

Через неделю — другую пик Регенерации спадёт, а через месяц — полтора всё почти в норму придёт, разве что пока мои пациенты радоваться станут, что на них всё «как на собаке заживает». Но и это понемногу уйдёт на спад.

С вливанием Силы в массовые «оздоровлялки» я не борщил. Всё вроде в меру получилось.

Так… при первом знакомстве чуток прошёлся, а потом ещё разок, под общую эйфорию от первых результатов, когда у одного из пациентов палец на глазах начал расти.

Что касается спортсменов, то к их следующему отбору мы с Ириной подошли очень тщательно. Вариантов на то, чтобы промахнуться, и это осталось без последствий, фактически не было.

С афганцами я разобрался быстрее, чем рассчитывал. Оставалось время, и я решил не тянуть с Крыловым. Позвонил ему из гостиницы, сказал, что готов начинать. Он не удивился — ждал. Договорились, что первых четверых привезут в Свердловск, в ту же гостиницу, где я останавливался с афганцами. Только теперь — без шума, без толпы, по одному.

Первым приехал прыгун в высоту, Дмитрий. Молодой ещё, лет двадцати восьми, но уже с палочкой — колено не гнулось после неудачного приземления на упавшую стойку из металла. Мы сели в номере, я попросил его закатать штанину. Диагностика показала: мениск разорван, связки частично срослись неправильно, но хрящ ещё живой. Шанс был. Небольшой, но был.

— Могу попробовать, — сказал я. — Но сразу предупреждаю: быстро не получится. Три дня работы, потом месяц восстановления. И всё это время — никаких прыжков. Только ходьба, плавание, лёгкая гимнастика.

Он усмехнулся:

— Я уже два года не прыгаю. Привык.

— Придётся отвыкать.

Дмитрий согласился. Деньги вперёд не давал — я не просил. Сказал только: если получится, заплатит по факту. Он кивнул и остался в номере. Я работал с ним два часа — сначала мягко, потом глубже, разгоняя кровь, снимая спайки. Он терпел, только желваки ходили. К вечеру колено стало гнуться на десять градусов больше, чем утром. Он заплакал. Я не стал его утешать — это были хорошие слёзы.

Вторым был борец, Николай Самойлов. Локоть. Старая травма, которую он годами залечивал водкой и йодом. Тут пришлось сложнее: сустав был запущен, хрящ почти стёрся. Я честно сказал, что полностью вернуть руку не смогу. Но снять боль и вернуть подвижность — вполне. Он согласился. Работали три дня. К концу третьего он смог поднять руку вверх — впервые за пять лет.

Третьей была гимнастка, Лена. Колено, как у Дмитрия, но с осложнением — после операции остался рубец, который тянул кожу. Тут я применил мазь и мягкое Исцеление. За два дня рубец побледнел, колено начало сгибаться. Она не плакала, только смотрела на меня огромными глазами и шептала: «Не может быть».

После первых вылеченных я остановился. Не потому, что устал — потому что понял: спешить нельзя. Каждый случай — особый. И если я хоть раз ошибусь, если хоть один спортсмен пострадает от моего лечения, Крылов больше не приведёт никого. А главное — я сам себе не прощу.

Я позвонил тренеру, сказал, что первых трёх закончил. Он приехал через день, посмотрел на Дмитрия, который уже ходил без палочки, на Николая, который поднимал руку, на Лену, которая улыбалась. Молчал долго. Потом сказал:

— Я не верил. До конца не верил. Думал — ты шарлатан.

— И сейчас не верите, — я пожал плечами. — Это нормально. Приводите следующих.

Он кивнул и уехал. А я остался в номере, глядя в окно на серый свердловский двор. Завтра — новая партия. Пять человек. И я уже знал, что буду делать с каждым. Осторожно. Без спешки. Как учил Ратибор: «Сначала посмотри, потом подумай, потом сделай. И никогда не наоборот».

А потом — домой! К себе в тайгу!

Вот не люблю я город и чистосердечно не понимаю, ради чего тут люди живут.

Вода у них — чистая отрава. Воздух немногим лучше. Еда… ну так себе.

И все постоянно куда-то спешат или стоят в очередях. Жуть!

— Аэросани наши — всё. Отъездились, — печально хмыкнув, известил меня Василий, когда я начал освобождать под них место в углу двора.

— Что, совсем никак? — посмотрел я на нашего ветерана.

— Два сезона для самоделки — это уже перебор. Рама вареная — переваренная, движок даже капиталка вряд ли спасёт. Проще новые сделать, чем потом километров пятнадцать по снежной целине пешком выбираться. А от этих… ну, винт оставим, да и всё. Всё остальное своё отработало.

— Повторить сможешь? — спросил я с надеждой.

Так-то аэросани зимой нас сильно выручали.

— Повторить — нет. А вот лучше сделать попробую. Но нам больше снегоход подойдёт, а лучше — два. Я в журнале «Охота» уже видел пару фотографий с такими самоделками. Хвалят их охотники.

— И что для снегохода надо?

— Желательно, мотоцикл, — задумчиво уставился Василий в темноту закрытого двора, где под навесом стояла моя Ява, укрытая брезентом.

— Но-но-но! — перехватил я его взгляд, — На святое решил покуситься⁈

— Как раз Ява и не очень нужна, а вот из Урала такую зверюгу можно соорудить, что она бы ещё и солидные сани с грузом за собой таскала.

— Где же я тебе Урал раздобуду? Видел недавно в автомагазине, он, если с коляской, тысячу семьсот пятьдесят рублей стоит, это тебе не Минск за триста пятьдесят.

— Минск, говоришь… Саш, а нам же скорость не сильно нужна?

— Ну, какая скорость зимой, если кабины нет. Больше двадцати километров в час поедешь и околеешь за четверть часа, — припомнил я наши катанки на аэросанях.

Даже невольно передёрнулся, вспоминая, как просачивается холод через любую щель в одежде.

— Если скорости километров в двенадцать — пятнадцать хватит, то тогда и