Код власти - Алексей Даньшин

…

В коридоре меня догнал лакей и передал послание от Разумовского. Алексей Григорьевич желал поговорить со мной приватно.

Думал, что он меня примет сразу, но пришлось подождать минут двадцать, пока передо мной, наконец, открыли дверь в кабинет фаворита императрицы.

Комната оказалась совсем иной, чем покои Елизаветы: уютная, обшитая тёмным орехом, с низким потолком и массивным столом у окна. Бумаги в беспорядке, раскрытая табакерка, два бокала с мадерой. Меня явно ждали не затем, чтобы поругать.

Разумовский стоял у стола, без парика, волосы распущены. В этой его небрежности чувствовалась власть человека, которому не нужно никому ничего доказывать. Когда я вошёл, он даже не поднялся, лишь улыбнулся знакомо:

– Соколов, заходи. Садись. – Он указал на кресло у стола и указал мне рукой на бокал. – У нас разговор по душам.

– Смена тона: частное общение. Но дистанция рабочая, он здесь хозяин, – подсказала Ника.

– Благодарю, Алексей Григорьевич.

– За твою награду! – он чокнулся со мной бокалами и чуть пригубил из своего.

– Ну что, герой, – Разумовский прищурился. – Под шумок-то успел не только немецкую пташку из беды вытащить, но и в посольстве отметиться?

– Начал с похвалы, но это крючок. Сейчас пойдут вопросы, – отметила Ника.

– Была ещё просьба вице-канцлера, – ответил я осторожно. – По возможности, выявить возможных шпионов Фридриха.

– Вице-канцлера, говоришь? – Разумовский качнул головой и усмехнулся. – Ты, я гляжу, к Алексею Петровичу неравнодушен. Ну и ладно. Бестужев полезный человек.

Он сделал ещё глоток мадеры, не сводя с меня глаз:

– Давай теперь по порядку. Что видел в дороге? И особенно – что за игру ведёт Карл фон Альбедиль?

– А вот и суть вызова, – констатировала Ника. – Он знает про прусского шпиона. Тестирует твою откровенность и лояльность. От ответа зависит, чьим человеком он тебя считает.

Я начал коротко и сухо рассказывать о том, как увидел Альбедиля в свите принцессы, о его переговорах с тем французом, о его странном поведении с Иоганной, матерью Софии.

Разумовский слушал внимательно, иногда задавал уточняющие вопросы – особенно о том, с кем контактировал Альбедиль в дороге больше всего.

– В просьбе вице-канцлера я не видел ничего, что противоречило бы вашим приказам, Алексей Григорьевич! – осторожно закончил я рассказ. – Разве в том было что-то предосудительное?

Он долго вертел бокал в пальцах, потом сказал:

– Вот что, Соколов. Теперь ты будешь докладывать о таких вещах не только вице-канцлеру, но и мне. Прямо. Без лишних ушей.

– Он выстраивает вертикаль лояльности. Ты теперь его человек, даже, если работаешь на Бестужева. Две линии подчинения – неплохой инструмент для игры, – отметила Ника.

– Уяснил, – ответил я ровно.

– Вот и прекрасно. – Разумовский наклонился ближе. – Теперь слушай внимательно. Государыня тебя прочит в охрану принцессы Софии, Соколов. Ты человек преданный и отважный. Не подведёшь! – Он положил руку мне на плечо. – То, что ты сообщил, зело ценно. Но мне нужно больше. Хочу знать, кто дергает Альбедиля за ниточки, и куда это тянется в Берлине. И ты знаешь, я своих не бросаю. Ты понял?

– Понял, Алексей Григорьевич.

Мы ещё раз чокнулись бокалами и пригубили сладкое вино.

– Он скрепил вербовку личным обещанием. Это не только поручение – это защита и контроль, – подвела итог Ника.

Я вышел из кабинета фаворита с ясным ощущением, что теперь я не только под покровительством Бестужева. Я в игре самого Разумовского.

А значит, скоро придётся отвечать не только на вопросы вице-канцлера. Но и на куда более опасные – тех, кто не любит, когда их фавориты раздают приказы мимо них.

– Протокол обновлён, – сказала Ника. – Теперь ты в сетке связей: Елизавета – Разумовский – Бестужев – Шувалов . Приоритет: научиться выживать между ними.

– Шутница ты моя! – Я усмехнулся про себя. – Мы будем не просто выживать! Мы ещё поиграем!

…

Дома едва успел сходить в уборную и слегка перекусить, как в дверях возник фельдъегерь с депешей от вице-канцлера. Мне предлагалось прибыть немедля в Коллегию иностранных дел. Просьба вице-канцлера – это не тот случай, когда можно порвать и забыть. Пришлось опять напяливать мундир. Слава Богу уже не парадный, а «рабочий». Всё же меньше времени ушло.

Тяжёлая дверь за мной тихо закрылась, и шум коридоров поглотила вязкая тишина. Ударили в нос застоявшиеся в кабинете запахи воска, каких-то сушёных трав, старой бумаги. Будто попал в избушку какой-то травницы. Комната казалась тесной не от размеров, а от того, сколько всего в ней было: бумаги на столах, стопки писем, шкафы с застеклёнными дверцами, где каждая папка наверняка о чьей-то судьбе. И тёплый, чуть сладковатый запах каминных дров.

– Ну что, Николай Васильевич, – сипловатый голос прозвучал ещё до того, как я сделал первый шаг, – проходи, присаживайся.

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин сидел за огромным столом, ссутулившись над бумагами. На нём был длинный тёмный камзол без лишних украшений – по-домашнему. Седина на висках блестела в свете свечей. Глаза, прищуренные, холодные, казались теми самыми, что на портретах, но живыми и опасными.

– Ты-то мне голову морочить не будешь? – начал он без всяких приветствий. – Скажешь всё, как есть.

– А как же иначе, Алексей Петрович? – я позволил себе едва заметную улыбку. Всё-таки реципиент был уже пятый год под его покровительством.

– Вот и славно. – Он скрестил толстые пальцы на столешнице и чуть кивнул на кресло напротив. – Садись.

Сел, стараясь выглядеть спокойно. На деле внутри привычно стянуло – вдруг подмену разглядит? Всё-таки Степан и сослуживцы – это другое. Тут, вон, волчара какой. А ну, как углядит во мне что-то инородное?

– Всё будет нормально. Жесты и речь я фильтрую. Никто ничего не поймёт. – поспешила меня успокоить Ника.

– Рассказывай, – продолжил он, будто между делом. – Про покушения и твои геройства мне уже донесли. А вот про господина Карла фон Альбедиля хочу услышать от тебя.

– Слишком уж он был… прыткий, Алексей Петрович, – сказал я. – Любопытствовал о наших порядках, о полке, о настроениях. Всё вроде бы между делом.

Бестужев фыркнул.

– Между делом… У них это служба такая. Делать вид, что милый пустослов. А на деле каждое слово – в донесение. Прусская школа.

Он поднялся и медленно подошёл