Герой поневоле - Николай Бирюздин

— Плохо стерегут науку, — сказал я. — Наука от этого не растёт.

— Не растёт, — согласился Теодор с готовностью, которая мне запомнилась. — Ты не первый, кто это заметил. Но первый на моей памяти, кому это может пригодиться.

Фразу он оборвал сам, раньше, чем я успел спросить, чем именно пригодиться. Умеет — оборвать так, чтобы хвост остался у меня и дёргался до утра.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда сведём с тем, что уже есть. В первую ночь вы сказали: тело не держит магию, проклято. По вашей табели выходит, что Воротынские в пирамиде не стоят вовсе — ни на какой ступени.

— Выходит так.

— Мне мало «так». Мне нужен механизм. Что именно не работает, давно ли, отчего. Без этого «проклято» — не диагноз, а надпись на заборе.

Теодор снял с рукава что-то невидимое — первый суетный жест, который я за ним заметил.

— Механизма я не знаю. При больном о родовом молчат: за все эти дни слово «проклятые» здесь произносили вполголоса и только за дверью — а из-за двери доносится тон, не устройство. — Он выдержал паузу. — Это рассказ старика. Спроси его сам. Наследнику родовое обязаны рассказывать — таков порядок в любом мире, где есть роды.

Говорил он об империи так, как говорят о стране, в которой прожили жизнь: уверенно, готовыми формулировками. А ведь в первую ночь он сказал о здешнем мире — «полагаю, не мой». Человек, который «полагает», знал имперскую табель о рангах на память. Вопрос «откуда» я положил в стопку, не озвучивая, — задавать его сейчас значило оборвать единственную лекцию на рынке, а лекции я привык дослушивать.

— Тогда последний из больших на сегодня. — Я подобрал слова заранее, ещё днём, и всё равно произносить их было странно. — Дед сказал: его сына, моего отца, убил демон. Слово я слышал, значения не знаю. Что здесь называют демоном?

Теодор остановился. Пауза вышла длинной — я успел досчитать до семи.

— Не сегодня, — сказал он. — И не оттого, что берегу тебя: бережёного из тебя всё равно не выйдет. По порядку. Без рассказа о проклятии разговор о демонах — слова без опоры. Добудь рассказ у старика. Потом спросишь меня снова.

— Спрошу.

— Знаю.

— Ещё одно, — сказал я. — Помельче, но про меня. Я сегодня читал газеты и к вечеру помню их дословно. Полосами, с ценами, с опечатками. За собой такого не знал. Раньше память была хорошая — теперь она какая-то нечеловеческая.

— Заметил, значит. — Теодор чуть наклонил голову. — Пользуйся. Природу выяснять не спеши.

— Это «не знаю» или «не скажу»?

— Это «не спеши».

— У вас ответы трёх сортов: «не знаю», «не скажу» и «не спеши».

— Четырёх, — сказал Теодор. — Есть ещё «спроси старика».

Я записал в стопку и это. Стопка росла быстрее, чем я успевал по ней работать, — но так бывало на всякой новой должности, и до сих пор я со стопками справлялся.

— На сегодня довольно, — сказал Теодор. — Распорядок ты нащупал сам, и он верный: день — дому и книгам, ночь — разбору. Так и пойдём, отныне каждую ночь. Приноси, что не сошлось за день, — а не сходиться у тебя будет многое.

— Тогда заявка на завтра. Вы обещали учить артефактам. Когда?

— Когда принесёшь рассказ старика о проклятии. — Он отступил от камня, освобождая мне место у тела. — Сперва — что в тебе сломано. Потом — чем это обходить. В обратном порядке учат только шарлатанов.

— Принесу, — сказал я и поднялся. — Дед, правда, не производит впечатления человека, из которого можно что-то принести.

— Из него — нельзя. Он отдаст сам. — Поля шляпы опустились на прежнее место, и глаза ушли в тень. — Ты наследник. Ему больше некому это отдать.

Я подошёл к телу и положил ладони ему на виски. У самого края, перед тем как влиться, услышал за спиной:

— И не перебивай старика, когда начнёт. Такое рассказывают дважды: словами и тем, где споткнутся. Второй рассказ дороже.

В теле было темно и тепло, пахло задутой свечой. Где-то внизу дома часы отбили один раз — половину неизвестно какого часа. Я лежал и складывал вопросы к деду, по порядку, как складывал когда-то вопросы к поставщику перед трудной приёмкой, — и уснул раньше, чем закончил список.

Утром, до завтрака, я попробовал щёлкнуть пальцами над свечой — как в книге: «бытовым усилием, каковое дворянину прилично». Щелчок вышел отменный, звонкий: пальцы Дмитрия и тут умели больше моих. Свеча осталась к нему равнодушна. Я попробовал ещё дважды, с усилием и без, честно подождал между попытками — вдруг у местной магии есть время отклика — и на том опыт свернул. Отрицательный результат я запротоколировал по всей форме: усилие приложено, эффекта нет, заявленным характеристикам изделие не соответствует. Оставалось выяснить у держателя документации, брак это или так и задумано.

Спрашивать, словом, надо было не у свечи.

За завтраком я дождался, пока подавальщик выйдет за дверь, и отложил ложку.

— У меня вопрос про род. В книгах пишут: дворянский род — это дар. Свечи, вода, свет. Мне нужно знать, что с даром у нас. Хотя бы затем, чтобы знать, что отвечать людям.

Дед дожевал, не торопясь, и посмотрел на меня поверх стола — тем же рабочим взглядом, что в первый вечер.

— Не за столом, — сказал он. — После завтрака придёшь в кабинет.

И вернулся к каше. Вопросов у него ко мне не было: он, похоже, ждал моего не первый день и отметил про себя только то, что я дозрел.

В кабинете он не сел за стол — прошёл к окну, где вчерашняя темень сменилась серым утром, и заговорил, не поворачиваясь. Лампа при дневном свете не горела, и я запоздало сообразил, что не видел в этом доме ни одного огня, зажжённого иначе как спичкой или лучиной. Дом жил без магии весь, до последней свечки, — просто раньше я не знал, что это надо замечать.

— Слушай один раз, повторять не стану. — Он говорил ровно, как под гирей, я уже знал этот его ход. — У людей с даром тело собирает силу. Отовсюду, всегда, само — как земля собирает воду. Человек её тратит, тело добирает. Так у всех родов. У нас — нет. Наше тело силы