Девица на службе. Чернила и воск - Александра Воронцова
Про Гаврилова тоже вон молчали долго, но на каждый роток не накинешь платок, и вот теперь по Светлоярску гуляли такие сплетни, что волосы на голове вставали дыбом. И про Петра Генриховича, и про Ларису.
— А госпожа Чернышова собирается к дочери в Тверь, — бубнила Дуня. — Такую змею на груди пригрела! А я всегда говорила, что она людоедка и кровопийца. А правда, что барина арестовали?
Госпожу Чернышову понять было можно. Что ж, если она уедет, то на одного человека на поминальном обеде будет меньше.
— Правда, Дуня, — вздохнула я.
— И как же мы теперь?
И ее волнение было вполне объяснимо. Кто теперь распоряжаться ей будет. Ждала она ждала Петра Генриховича, чтобы была какая-то определенность, а тут опять неизвестность.
— Бог даст, справимся, — обтекаемо ответила я и сбежала от расспросов.
В понедельник я наконец отправилась на почтамт, где меня дожидались всего пара писем, в которых ничего интригующего не было, однако я исправно составила выписки и отправилась в Управу, чтобы оставить их господину Вавилову и заодно получить жалованье, в очередной раз порадовавшись, что выдают его мне каждую неделю. Средства мне сейчас были очень нужны, и хотя я особенно не тратила, накопленного хватит мне на несколько месяцев безбедного жития. Ну если совсем скромно, то и до зимы дотянуть можно.
Антон Антонович встретил меня приветливо, однако чувствовалось, что дел у него и без меня невпроворот. Покончив с финансовыми делами к обоюдному облегчению, он пожаловался почти по-стариковски:
— Ну надо же до чего дожили? Отравления, поножовщины, стрельба, Белозерский — и все это в Светлоярске. Даже Строганов утомился от этой карусели. И затихло все вроде, а разгребать, Ирина Константиновна, придется еще долго, да неизвестно, что там со дна вылезет. Слухи еще эти поганые циркулируют. Давеча встретил госпожу Арсеньеву, так только диву дался, как быстро все распространяется. Это еще правда про Троекурова наружу не вышла.
— Что за слухи? — насторожилась я.
— Да глупость несусветная. Нам-то она, конечно, на руку пока, да только Екатерине Ивановне будет вдвойне несладко, когда ее семью сначала на один лад склоняют, а потом на другой будут. И ведь станут. Шила в мешке не утаишь.
— А сейчас что говорят?
— Что прямо на губернаторском балу Троекуров на заднем дворе обжимался со своей полюбовницей, и что Екатерина Ивановна обо всем узнала. И теперь Красовский отправляет дочь куда-то за границу подальше от всей этой грязи.
Госпожу Троекурову мне было искренне жаль. Если она и в самом деле не представляла, что за человек ее супруг, то для нее все это стало ударом.
— Да уж, — согласилась я. — У людей богатая фантазия. Откуда что берется.
— Повезло вам, Ирина Константиновна, что никто вас не опознал. Скавронский дал слово чести молчать. Красовский обязался не упоминать вас вне разбирательства, но ведь и кто другой мог вас заприметить. Слишком голова у вас лихая, Ирина Константиновна.
— А… князь?
— А Александр Павлович завтра явится на службу, — скривился Вавилов. Чувствовалось, что деятельный Белозерский осточертел ему. Мало того, что при нем и его участии заварилась такая каша, так еще ведь и не последнее лицо из самой столицы. Как теперь Светлоярск будет выглядеть в глазах государя?
— Он же ранен!
— При дамах не повторяют то, что сказал Александр Павлович господину Бергу, когда он тоже отметил этот факт. Разносторонний человек князь. Лексически подкованный.
— Ну вы не дословно. О форме подачи мнения я догадываюсь, — вздохнула я. — А по смыслу?
— По смыслу? — пристав крякнул. — Что он, Белозерский, несмотря на длинный волос, не собирается заплетать косу и садиться у окна. И что корсет господин Берг может засунуть себе в… на чердак. И так далее. Даже мне неловко было.
Князю, определенно, лучше.
Я посчитала это отягчающим обстоятельством. Не могла с точностью сказать, что именно меня злило: то, что Александр Павлович за целую неделю не нашел возможности передать мне хотя бы пару слов, или то облегчение, которое я испытала, узнав, что князю лучше настолько, что он перечит доктору.
И на следующий день я предвкушала, как потребую у Белозерского рассказать, что стало известно по его делу. У меня и повод был. Я как-никак была свидетелем. До сих пор меня не вызывали в полицию, наверняка потому что князь постарался избежать огласки до прояснения всех обстоятельств. Но рано или поздно вызовут, и мне нужно будет свидетельствовать. Я ведь единственная слышала признание лакея в убийстве Коробкова.
Однако когда я выходила из кабинета, намереваясь взять курс на Управу, случилось неожиданное. Мне даже показалось, что я ослышалась. Даже застыла на месте, едва повернув за угол.
— … почта России, Дуня! Пошлем всех далеко и надолго!
Фраза была такая знакомая, но как будто невозможная. И у меня вырвалось прежде чем я поняла, что это вопиющее нарушение приличий:
— Простите, что вы сказали?
Девушка в синей ротонде с опушкой резко обернулась ко мне, прикрыв рот ладонью. Я так ее шокировала? Но серьезные глаза смотрели на меня без осуждения. Скорее, с растерянностью. У нее были забавные рыжие кудряшки, которые не вязались со строгостью черт лица. Она немного сконфуженно оправдалась:
— Я просто отметила, что работники почты не особенно рады посетителям, но это вполне объяснимо.
— Мне послышалось нечто другое, — пробормотала я и почти себя убедила, что в самом деле фраза звучала по-другому, но что-то внутри свербело. Хотелось как-то сгладить неприятное впечатление, будто я допрашиваю незнакомку, но, похоже, мои извинения только усугубили его: — Прошу простить мою беспардонность, с моей стороны это было невежливо. Однако, кажется, я и раньше слышала подобное выражение.
Мне захотелось провалиться сквозь землю. Молодец, Ира! Можно подумать, эта особа обязана отвечать на мои вопросы. Однако девушка вместо того, чтобы оставить меня с моей наглостью, ответила