Девица на службе. Чернила и воск - Александра Воронцова
Однако добравшись домой, я поняла, что лихорадка связана не только с князем. У меня поднялась температура. Все-таки вчерашняя ночь сказалась на мне сильнее, чем я думала. Морозило меня крепко, и я, напившись чаем с малиновым вареньем, отправилась спать.
Проснулась я только на следующий день. Чувствовала себя слабой, плаксивой, но никаких серьезных симптомов не было, и я понадеялась, что обошлось. Однако сегодня службой я решила манкировать. Главный подозреваемый схвачен, почтовый обоз если и пришел, то пока еще перлюстраторы отберут нужные письма. К тому же, призвать меня к ответу было некому. Начальство мое лежит дома и бесится от вынужденного бездействия.
Чистый понедельник требовал посещения церкви, но сил для этого я в себе не нашла и малодушно признала себя нездоровой. Больным ведь полагались послабления. Вот и Дуня, оценив мой бледный вид, уточнила, готова ли я поститься. Есть не хотелось совершенно. Хотелось сидеть у окна, разглядывать унылый мартовский пейзаж и жалеть себя.
Взгляд, брошенный на календарь, напомнил мне о вещах прозаических. Через две недели сороковины Гавриловой. Пока выходило, что на заупокойную службу, кроме меня, и пойти некому. На поминальный обед, конечно, придут… Но хозяйкой выступать мне уже совсем не с руки. Вещи раздать опять же нужно… Мне ли решать?
Видимо, все-таки придется выбираться из дому. Скрепя сердце, я отправила записку поверенному с вопросом, сможет ли он принять меня сегодня. Хотелось бы знать, связался ли он с родственниками Ариадны Пантелеевны.
Однако через час от него пришел ответ, что поверенный и сам сегодня собирался заглянуть, и если это не нарушает никаких моих планов, то он, Федор Дмитриевич, заедет в четыре часа.
Я покосилась на беспорядок, наведенный среди документов во время обыска, и вздохнула. Нет, ничего не буду перекладывать. Все равно не знаю, что именно потребуется поверенному. А вот копии журналов, присланные мне Белозерским, я унесла в свою комнату. Ни к чему привлекать к ним внимание.
Совершив три перехода между кабинетом и спальней, я почувствовала себя окончательно выбившейся из сил. Опять начало знобить. У меня закрались подозрения, что я рано сочла, что пошла на поправку. Пообещала себе, что как только визит поверенного окончится, я опять отправлюсь спать.
Слава богу, он оказался человеком пунктуальным.
Ровно в четыре Дуня заглянула ко мне в кабинет:
— Федор Дмитриевич приехали.
— Зови.
Поверенный был деликатен. К положению моему относился с видимым сочувствием, однако с излишними соболезнованиями не лез. Пробыл, к моему облегчению, недолго. Посмотрел бумаги, отобрал те, что касались счетов, банка и имущества Ариадны Пантелеевны. Описал содержимое сейфа, а остальное велел пока не трогать.
Родственникам Гавриловой под Вологдой он уже написал, но ответа, разумеется, еще не получил. Что до сороковин, Федор Дмитриевич разрешил мне заняться заупокойной службой и поминальным обедом, а вот раздавать тряпье или вообще как-либо распоряжаться вещами покойной строго не советовал. Нужно ждать, пока не определится судьба Петра Генриховича. А если дойдет до лишения прав состояния, тогда уже вопрос придется решать с прочими наследниками. У них свои соображения могут быть. И на всякий случай поверенный мне рекомендовал вести учет расходов.
— И когда ж они объявятся? Наследники? — поежилась я.
— Пока соберутся, распутица начнется. Раньше мая я бы их не ждал, — пожал он плечами. — Никто вас немедленно не выгоняет, но сами понимаете, Ирина Константиновна…
— Да-да, понимаю. — Мне было маятно. — Скажите, Федор Дмитриевич… Я ведь не обязана дожидаться, пока наследники приедут?
Очень мне не хотелось, чтобы на меня косились, проверяли не присвоила ли чего. Да и всегда лучше уехать самой, чем дожидаться, когда тебя попросят.
— Не обязаны-с. А что? Вы уже собираетесь переезжать?
— Сороковины организую, а то как-то не по-людски, — вздохнула я, потому что на самом деле заниматься мне этим не хотелось. — А потом я предпочла бы покинуть этот дом.
— Что ж. Как соберетесь, дайте знать.
— Разумеется, Федор Дмитриевич.
Проводив поверенного, я поднялась к себе, крикнув Дуне, чтобы самовар ставила. В горле першило, и стало совершенно очевидно, что я заболела. Очень не вовремя. Право слово, когда я стала такой изнеженной, как барышни в романах, которые по любому поводу чахли? Надо брать себя в руки. Сейчас опять чаю с малиновым вареньем выпью и оживу. Вчера же помогло.
Но вышло совсем не так.
Прикорнув на постели на пять минут, я провалилась в глубокий сон, из которого никак не могла вырваться, хоть и было мне то жарко, то холодно, и совсем неудобно лежать в платье. Дуня, не дозвавшись меня, обнаружила у меня жар, и, перепугавшись, послала Сеньку за доктором. Его появление я помнила смутно. В память врезался укор господина Берга:
— Что ж вы, Ирина Константиновна, себя не бережете?
Доктор дал мне какую-то мерзкую микстуру, от которой я не смогла уклониться. Назначил обильное питье и не вставать. Дальнейшего я уже не слышала, снова уйдя в забытье.
Следующие дни слились в один, потому как я то просыпалась, то засыпала вновь. Дуня пичкала меня то водой, то чаем, то бульоном. И я даже понять не могла, который час. Улучшение наступило к выходным. Я впервые за несколько дней почувствовала себя бодрой, хоть и слабой. Умылась, накинула шлафрок и прямо как есть простоволосая спустилась вниз. И обнаружила, что меня потерял господин Вавилов. От него скопилось несколько карточек. Спохватился он не тогда, когда я не принесла очередную партию копий для князя, а тогда, когда не пришла за жалованьем.
А вот от Белозерского ничего не было.
Сердце заныло: «А вдруг ему стало хуже?».
Разум занудно пресек: «Князь — уже большой мальчик».
А чуть погодя прорезалось и возмущение. В субботу в дом постучал лакей, тот самый, что в прошлый раз доставил мне журналы, и сообщил, что ему велено документы забрать.
Ах вот как? Стало быть, Белозерский с делом разобрался и не посчитал нужным рассказать мне о результатах?
Негодяй!
Документы понадобились — значит, работать способен. А меня известить, выходит, ни к чему?
На злом энтузиазме я взялась заканчивать вышивку и к понедельнику справилась. Кисет вышел, определенно, уникальным. Эффект мое рукоделие производило неизгладимый. Вышитая мной кобра, свернувшаяся в кольца, в некоторых местах была сильно толще, чем в других, капюшон ее больше напоминал уши слона, зато глаза были большими и выразительными. Наверное.
Князю в самый раз.
И