Девица на службе. Чернила и воск - Александра Воронцова
— Скажи, — кивнула я.
Дуня, однако, уходить не торопилась.
— А барин-то скоро будет? Может, хоть к поминкам поспеет?
Понятное дело — я ей не хозяйка. Так, цаца на птичьих правах. Дворне хочется определенности. В имение их отправят или тут оставят. А если оставят, то при ком?
— Почем я знаю, — снова вздохнула я. — Он тебе на что? Неужто все дела переделала?
— Да боязно, неуютно. Марфа сказала, хозяйка совсем слегла от нервов. Шутка ли, сиди и жди, когда опять залезут. Бандитов же так и не поймали. Еще и змеюка уехала куда-то. Нашла время. Кто барыню-то выхаживать будет?
Я не сразу сообразила, о чем говорит Дуня, а когда поняла, еле лицо удержала. Вот уж верно — змеюка. Уехала, значит? Так всем объяснили? Удобно. А Чернышовой, видать, правду сказали. Сляжешь тут.
— Поймают, — уверенно пообещала я. — А у госпожи Чернышовой прислуга имеется. Не даст пропасть.
— Дык, разве мы угодим? Барыне-то поговорить надо, почитать… Небось теперь и на бал к губернатору не попадут. Марфа сказывала, змеюка чуть не каждый день портниху гоняла. И на тебе. Усвистела куда-то.
Бал. Точно.
Уж не из-за подготовки ли к балу пропал Белозерский? Наверняка ведь его пригласили. Князь, конечно, не девица, которая перед зеркалом чахнет, но все же…
Мне мгновенно представился Белозерский, флиртующий с дамами. А я и одним глазком не смогу посмотреть на настоящий бал. У меня, конечно, были воспоминания Ирины, но хотелось бы самой увидеть.
В общем, настроение у меня испортилось окончательно.
Еще и вечером мне наступили на больную мозоль.
Закончив дела служебные, я возвращалась через Самойловский, ругая себя последними словами. Морозец был крепкий, и по уму стоило взять экипаж прямо от почтамта, а я пошла через сад.
Если сказать откровенно, то только потому, что в конце маршрута я выйду к Управе, где могла произойти случайная встреча с князем. Могла, конечно, и не произойти. И делать ничего специально я бы не стала, однако ноги меня сами понесли.
— Ирина Константиновна, — позвали меня, когда я уже подошла к воротам.
Я увидела госпожу Троекурову, сидевшую в санях по ту сторону кованой ограды.
— Ирина Константиновна, какую вы погоду неудачную для прогулок выбрали, — покачала она головой, стоило мне приблизиться. — Садитесь скорее, вся обморозитесь. Вы же наверняка еще не оправились. Помнится, вы обещались составить мне компанию в кондитерской. Самое время.
— Екатерина Ивановна, да вы тоже не дома в тепле сидите, — ответила я, но отказываться не стала и присоединилась к Троекуровой.
— Дома совершенно невыносимо, — призналась она. — Что супруг мой, что отец ведут себя, будто тем других, кроме политики, нету. А мне такое платье красивое пошили, а все удовольствие испорчено. Я показалась мужчинам, а они и комплиментов пожалели. И оба себя ведут так, будто совсем не хотят на бал! Отец ворчит, что это все глупости, и он свое оттанцевал. Муж чем-то недоволен настолько, что я надеюсь, он не затребует экипаж раньше, чем удастся потанцевать. В этом сезоне у нас такая редкость — столько новых людей на балу…
Да. Например, Александр Павлович.
— От генерала я еще ждала пренебрежения светскими развлечениями, но неужели ваш муж такой противник балов? — вскинула я брови.
— Наоборот. Всегда любил достойное общество, но что-то не ладится у него, видно. Мне ничего не рассказывает. Я ему говорю: «Спроси у отца совета». А ему будто поперек души. Не понимаю. Семья ведь. Папенька человек тяжелый, но родню-то не бросит.
— Так что же? Удалось ли договориться с супругом? Манкировать ведь все равно нельзя, так раз уж приедете на бал, стоило бы получить от него удовольствие.
— Как сказать, — Екатерина Ивановна раздраженно всплеснула руками. — Обещал до мазурки остаться, но сделал это с таким видом, будто собирался терпеть мученичество, хотя прежде всегда ждал с нетерпением котильона. А тут вроде как только ради меня страдать согласился, — и передразнила мужа. — «What cannot be cured must be endured.»
Я мысленно перевела фразу: «Что нельзя исцелить, то нужно терпеть».
Фраза звучала похоже на что-то, что я встречала совсем недавно, но, скорее всего, это была игра воспаленного воображения, потому что никто со мной на английском не разговаривал. Уж пословицу я бы точно запомнила.
Я немного потерзала свою память, но ничего подходящего в ней не обнаружила, а уже в кондитерской Троекурова отвлекла меня выбором пирожных. Мы довольно приятно посидели за чашечкой шоколада. Екатерина Ивановна выговорилась и повеселела, подвезла меня до дома, оставив с некоторым осадком в душе, для которого не было видимых причин.
Поняла я, почему мне было неспокойно, только на следующий день.
Догадки обрели четкость, когда я в пятницу явилась на службу и вспомнила последнюю беседу с Белозерским. А укрепила мои подозрения встреча с госпожой Арсеньевой. Вот кто был бы действительно незаменимым сотрудником тайной канцелярии.
Глава 57.2
Наверное, дело было в том, что я подспудно ждала, что князь все-таки снова заглянет ко мне в кабинет, хотя бы для того, чтобы рассказать новости. Ведь не может же такого быть, что за два дня Руднев ничего нового не узнал. Неужели Белозерский настолько бессердечен, что не понимает, как тяжело мне дается неведение?
И все же в пятницу утром кабинет встретил меня пустой стылостью.
Выполняя свои рутинные обязанности, я отметила, что все письма так или иначе крутятся вокруг завтрашнего бала и ничего интересного в них нет. Намного больше занимательного я нашла вчера в почтовых регистрационных журналах, хотя почерк того, кто их заполнял, скорее стремился к арабской вязи, чем к каллиграфии.
В общем, мне было скучно и оттого еще обиднее. На Белозерского я была всерьез сердита. Говорил, что готов заняться мной вплотную, и где? Я так до сих пор и не знаю, почему Лариса решилась погубить Гаврилову, найден ли убийца Коробкова, и что там с Красовским?
Я еще раз обдумала все улики, указывающие на генерала, и мысль, до этого маячившая на задворках сознания несколько дней, вдруг обрела стройность. Подложное письмо, с которого я снимала копию для Белозерского… Меня ведь тогда что-то царапнуло, но поверхностный взгляд не подкинул мне идей, и я отмахнулась от нечетких ощущений. А вот теперь…
«Все, с чем ничего нельзя поделать, приходится терпеть». Так, кажется, звучала фраза в устах князя, когда