Преддверие I - Елена Федина
– Дурак! Что ты стоишь! Скажи ей! Она же сожрёт нас, тварь! Останови её!
Я, конечно, крови не хотел. Кровь, война, охота – это не по моей части. Я упал перед ней на колени и обнял за шею:
– Не надо! Стой! Хватит, ну хватит же! Они больше не будут!
Она остановилась, такая мягкая, такая разгорячённая в своей злости, и рявкнула на них так грозно, что у меня уши заложило! Потом отпрыгнула в сторону, оглянулась, оскалила напоследок зубы и скрылась в темноте. И я сидел на траве оглушённый, и сердце моё гулко стучало, и в глазах было темно. А когда я поднял голову, то получил удар плёткой по лицу, короткий, жгучий, свистящий. Андорм стоял надо мной, бледный от страха и ярости. Он замахнулся ещё раз, но стоявший рядом барон Оорл выхватил у него плётку, сломал её и швырнул в сторону.
– Опомнись, граф!
– Я убью его!
– Я тебя сам убью, – сказал я, подбирая копьё, – ещё ни одна сволочь не хлестала меня по лицу, ты понял?!
Конечно, я был слабее, я не воин, но мне тогда казалось, что я пригвозжу его копьём к берёзе, словно букашку.
– Что?! – вытаращился Андорм. – Да ты…
К нам подбежал Нарцисс. Я впервые увидел, как его буквально трясёт от возмущения. Все мы были хороши в тот момент!
– Ах ты, дрянь! – закричал он. – Ты на кого замахнулся! Да я тебя растопчу, я тебя сгною, я тебя по стенке разотру, придурок! Ты что, не видел?!
Он просто задыхался от злости, его чёрные глаза метали молнии, подбородок трясся, зубы стучали. Они с бароном растащили нас в разные стороны.
– Ты что, не видел, я тебя спрашиваю, что я у него в ногах валялся?! Он мой! Он гений! С этой минуты ни один волос с его головы не упадёт, понятно?!
На этот раз он не шутил. Яростно надышав в лицо ошеломлённому Андорму, он отвернулся и, не глядя на меня больше, взял барона под руку, почти повис на нём:
– Пойдём, отец. Не получилась наша охота…
Барон повёл его медленно и осторожно, молча, но с потаённой отцовской нежностью. Я давно заметил, что этот женоподобный взрывной мальчишка, пожалуй, единственная его слабость. Даже к дочери своей Оорл так не относился. А Нарцисс, тот вообще никого не любил, кроме самого себя.
– Истерик! – пробурчал ему вслед Андорм.
Сам он был немногим лучше. Мы остались вдвоём у догорающего костра. Разнимать нас было больше некому.
– Я не прощу тебе этого никогда, – сказал я.
– Пойдём лучше напьёмся, – предложил он, – только вдвоём. Как раньше. И ты будешь петь мне песни. Мне, а не этому сопляку.
– Как раньше не получится.
В нём происходила какая-то борьба, лицо всё время дёргалось, и выражение его было неуловимо, меняясь от презрения до досады. Я ждал, чем же эта борьба завершится.
– Я тебя жду в гостиной на третьем этаже, – сказал он наконец, как будто ничего не произошло, – и не забудь свою лютню, – отвернулся и тоже направился в темноту.
И я остался один.
* * *
«Неделю он приходил на берег к серому камню, но тигрица больше не появлялась…»
Нолли тихо встала и поднялась по лестнице на второй этаж, оттуда она ещё оглянулась на меня, перегнувшись через перила, перед тем как исчезнуть совсем. Первым моим желанием было броситься за ней, особенно после того, как я увидел её смертельно бледное, с дрожащими губами лицо, но потом решил, что мне порядком надоели её капризы и что ревновать меня к прошлому тем более глупо, что сама она в это же самое время была невестой моего графа.
Ради этой голубоглазой статуэтки с белыми локонами Андорм забросил и друзей, и охоту. Меня эта надменная юная дама замечала не больше, чем клопа, правда, после истории с тигрицей стала бросать в мою сторону любопытные взгляды.
Обиделась! Похоже, что даже испугалась. Чего, собственно? О ней тут не было ни слова. И не будет. И об отце её не будет, и о муже. Просто некий граф давным-давно полоснул плёткой по лицу своего придворного музыканта. А музыкант не был его рабом, он мог бы уйти на все четыре стороны, но держала его в этом мрачном замке белая тигрица, которая всё не появлялась. Уж и все тропы были исхожены, и все овраги облазаны, и все песни перепеты, но нигде и следов не нашлось этой бестии!
Про меня как будто разом все забыли: и граф, и Оорл, и этот истеричный тип с серьгой в ухе. Графа развлекала Нолли, Нарцисса – его любимчик Кристофер, а Оорл в развлечениях не нуждался. Он часто запирался за железной дверью на третьем этаже, никого туда не пускал и не выходил на стук и крик, как будто проваливался куда. От скуки я пытался взглянуть на его окна со стороны леса, и это были четыре окна, в которых никогда не горел свет. Мёртвые окна. Если честно, то я даже пытался забраться туда по стене, она была, как нарочно, вся в уступах и трещинах, но дальше второго этажа не долезал – падал в лопухи. Потом мне это надоело.
Барон был неразговорчив, коренаст, широкоплеч, могуч, одним словом; густые волосы поседели полностью, а борода ещё оставалась чёрной. Такими же чёрными и пронзительными были у него глаза. Был бы я не музыкант, а художник – я б писал с него картины!
Однажды вечером выпал снег, неожиданный и преждевременный. Выпал, чтобы на следующий день без следа растаять, но то было на следующий день! Хлопья кружились на ветру, залепляли окна и падали на зелёную ещё траву. Слуги, которые пробегали без конца по внутреннему двору, оставляли на булыжниках торопливые грязные следы. Я был один в своей комнате, уныло смотрел на эту картину и думал, что белая тигрица на снегу не видна, зимой ей легче спрятаться, хотя она и так неуловима. Не хочет – и не приходит. Забыла обо мне. Всё началось очень красиво, а кончилось неизвестно чем. Пустотой и одиночеством.
Другое окно выходило на лес, он был прекрасен, как всегда, и безнадёжно бел.
Я чувствовал себя пленником в этой крепости, мне надоело шумное веселье, обжорство, тупые разговоры. В другое время я бы попросту напился, но сейчас и этого не хотелось. Я распахнул окно и долго