Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— «Выстоим» — слово не казённое, да иной расписки твёрже, — повторил Пахом Лукич, раскрывая пудовую долговую книгу и макая перо. — Гудит наш ряд с самого открытия про ваш вчерашний обед.
— И что же в ряду толкуют? — поинтересовался я, опираясь о дубовую стойку.
— На три голоса звонят: одни вас дурнями величают, другие за гордость хвалят, — пояснил старик, выводя строку полууставом. — А третьи божатся, будто у вас на кухне повар завёлся и всех ухой приворожил.
— Ну а вы к какому толку склоняетесь, Пахом Лукич? — усмехнулся я.
— А моё дело приказчицкое: я в чужие котлы не лезу, я железо князю Ладомирскому в долг пишу, — отозвался он, пододвигая мне книгу и перо. — Ваш покойный дедушка на этом самом прилавке первый свой рубль оставил, когда я мальчонкой стружку мёл, и тоже платил, когда мог. Прикладывайте руку под чертой.
Я расписался — к шестнадцатому дню длинный росчерк левой рукой выходил уже почти как родной. У самой двери мой взгляд зацепился за дальнюю полку с привозным товаром: между банками с чёрным горошком стоял плоский короб, полный сухих красных стручков, скрученных, как стариковский мизинец, а рядом притулилась единственная початая жестянка с надписью «Перецъ бѣлый». Я поднял с позволения приказчика один сморщенный стручок, потянул носом — в ноздрях сразу сделалось горячо и весело, в голове мгновенно сложилась целая кастрюля острого кислого бульона, — а при виде белого перца я и вовсе затаил дыхание: без него мамин рыбник к тридцатому числу терял половину своего тёплого голоса.
— На красный короб не глядите, это пустая заморская дурь с позапрошлой ярмарки, — заметил Пахом Лукич, махнув рукой. — Три весны сохнет, никто не берёт — от одной крошки во рту чисто пожар.
— Пусть полежит ещё дня три, Пахом Лукич, никому не отдавайте — я за ней вернусь, — попросил я, кладя стручок обратно.
— Неужто и ей применение найдёте? — удивился старик, приподнимая седую бровь.
— Найду, а пока отсыпьте мне белого перца золотника два в бумажку под то же слово, — добавил я, указывая на светлую жестянку. — Тридцатого числа мне без него никак нельзя.
Старик перечить барской причуде не стал. Он бережно отвесил из початой жестянки щедрую горсть светлых душистых горошин в плотный бумажный фунтик и вписал пряность мелкой строкой под печным счётом.
Переждать полтора часа, пока присмиревший после приказчицкой записки Фрол раздувал мехи и кроил железо, мы зашли в заезжий дом на площади — хлеба из усадьбы не взяли, а с зари маковой росинки во рту не было. В низкой общей горнице за столами сидели девять человек: проезжие прасолы, двое сидельцев, отставной поручик Пётр Климович Рындин у окна да трое мелкопоместных соседей. Десятым за средним столом обедал Кирилл Никитич Ознобишин. Саша половине знакомых поклонился, с двумя поздоровался за руку, а двадцатичетырёхлетний Ознобишин — в узковатом отцовском сюртуке, уже выпивший с утра, но твёрдый на ногах, с открытым лицом и сухими злыми глазами — поднялся нам навстречу сам.
— Кого господь на площадь принёс — сами князья Ладомирские! — громко, на всю горницу объявил Ознобишин, не подавая руки. — Слыхали мы утреннюю весть: сказывают, гордо указали соседу на ворота вместе с его серебром!
— Отказали, Кирилл Никитич, и толковать о наших домашних делах в трактире я повода не вижу, — ответил Саша ровно, останавливаясь у свободной скамьи.
— Отчего ж не потолковать, Александр Романович, своё добро крепко держать надобно, хоть дом кругом в долгах, а батюшка ваш, князь Роман, в дальнем гарнизоне казённый хлеб ест! — усмехнулся Ознобишин нехорошо и поднял гранёный стакан на свет. — Мой брат Григорий ведь тоже ваше добро держал: полтора года как во втором ряду от церковной ограды слева держит. Вы ж его сами с Чёрного Брода везли, князь, неужто забыли?
— Помню каждую версту, Кирилл Никитич, я его на своих руках с берега поднимал, — произнёс Саша негромко.
За соседними столами разом стихли ложки; поручик Рындин у окна нахмурился и отложил краюху:
— Кирилл, полно старое бередить, выпил с утра — сиди смирно да обедай.
Ознобишин его не услышал.
— Сорок три человека за двадцать лет, господа, мне вчера добрые люди по ведомостям до креста посчитали! — крикнул он звенящим голосом в притихшую комнату, не сводя сухих глаз с моего брата. — Двадцать два из них — не Ладомирские, и мой Гриша в тех двадцати двух с мужиками да охотниками лежит! «Служба рода» — красивое слово, господа, из него ловко герб на воротах чеканить, покуда чужие братья у воды остывают!
Саша стоял прямо, убрав руки за спину, и слушал так, как слушают приговор, в котором ни одна цифра не переврана. Я стоял рядом и вёл свою глухую бухгалтерию: в цифрах Ознобишин был прав до последней единицы. Но цифры у него кончились через полминуты.
— И ради кого мы всем уездом под обрывом кости кладём, я вас спрашиваю?! — бросил он на всю горницу, с размаху поставив стакан на доски. — Ради порченого выродка с белым пламенем в глазах, которую давно в казённый корпус под замок сдать пора, а её за скатертью с ложечки кормят! Да она завтра весь уезд дотла спалит, как Малое Заречье выжгли, и погост наш вместе с Гришиным крестом в пепел пустит!
— Кирилл Никитич, побойтесь бога, опомнитесь! — крикнул от окна вскочивший поручик Рындин.