Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Худо у нас с наличными, Гаврила Ильич, скрывать не стану. В кассе ни копейки, серебро трогать матушка запретила, так что чем с кузнецом расплачиваться — ума не приложу.
— Куприяновская лавка выручит, ваше сиятельство, не извольте кручиниться, — произнёс за моей спиной ровный, преисполненный старого достоинства голос.
Аникей Прохорович возник у притолоки с той бесшумностью, которая у него неизменно означала, что он выслушал весь разговор с первого слова.
— Та самая скобяная лавка в железном ряду, где приказчик Пахом Лукич помнит вашего покойного дедушку, — пояснил дворецкий со второй своей интонацией, мешавшей почтение с мягким укором. — Он нам и в прошлом году железо под одно хозяйское слово отпускал, просто вы прежде в кузнечный ряд заглядывать не изволили.
— Вот и дело, добрую память под спудом не держат! — проворчал Гаврила Ильич, поднимаясь и отряхивая фартук от рыжей пыли. — Поезжай себе за поковкой, а я тебе к сумеркам у буфетной кирпичную времянку под старым чугуном сложу.
— Каравай в ней, положим, не посадишь, — заметил я, прикидывая высоту кирпичного короба. — Зато кастрюлю вскипятить сгодится?
— Сгодится на день-другой, ящик с огнём и есть ящик! — усмехнулся печник. — Ты ж без огня сам не свой ходишь, барин как барин!
В эту самую минуту сверху по лестнице зашлёпали быстрые босые пятки, и на пороге вырос запыхавшийся Стёпка с ивовым коробом на ремне. Под свежей крапивой в коробе темнел бок крупного судака, а в другой руке мальчишка держал деревянное ведёрко, набитое колючими, склизкими ершами — той мелкой речной колючкой, которую на берегу вытряхивают из сети кошкам.
— Батька велел передать, что этакую мелочь ни один трактирщик даром не берёт! — выпалил Стёпка с ходу, ставя ведёрко на скамью. — Мужики у лодок зубы скалили, будто я кошачий корм несу, а я им отрезал: князь Михаил Романович сам заказал!
Софья сбежала следом в домашнем клетчатом переднике и сунула нос в ведёрко. Осторожно тронув пальцем торчащий плавник, она возмущённо вскинула на меня глаза.
— Миша, да ведь это колючие ерши, у нас их весной даже конюшенная кошка не ела! — объявила сестра. — Неужели ты нас вечером этой мелочью кормить собрался, там же одни иголки?
— Иголки с костями останутся в полотне, птица, а в миску пойдёт чистый навар, — рассмеялся я, забирая короб с судаком для ледника. — Бегите со Стёпкой во двор, пока Гаврила Ильич вас глиной не вымазал.
— Смотри у меня, каждую ложку до дна проверю! — пригрозила Софья, грозя пальцем, и потащила Стёпку смотреть, как печник тешет кирпич у буфетной.
Уездный город стоял от нас в двенадцати верстах, и на второй версте за выгоном я, как водится, оглох на всю спину. Домашняя карта за воротами гасла по одному удару: сперва растворился частый перестук Софьи, следом ушло ровное сердце матери и тихая тень за стеной наблюдательской комнаты, а у развилки, где Саша пустил вороного рысью к кузнечному посаду, пропал и брат. Дальше я катил в телеге такой же глухой, как все нормальные люди, и по непривычной пустоте под рёбрами заново убеждался, до чего успел прирасти к своему незваному слуху.
У крайней кузницы на въезде в железный ряд брат уже поджидал меня, спешившись и сжимая поводья в кулаке. По его каменно сведённым скулам я с первого взгляда смекнул, что беседа с кузнецом Фролом — тем самым мастером, которого три дня назад так расхваливал Саше Вышатин, — пошла вкривь. Плечистый бородатый Фрол стоял у остывающего горна и угрюмо разглядывал носки собственных сапог.
— Я ж без всякой обиды их сиятельству толкую, — проворчал кузнец глухо, едва я шагнул под навес с Гаврилиной щепкой. — Вон у меня соседских лемехов да тележных шин до самой балки навалено, с зари две подводы пригнали и серебром вперёд отсыпали. Раньше будущей пятницы к горну не подступиться, да и полосы печной у меня нынче нет.
— В четверг, когда мы с тобой про вороного говорили, у тебя горн пустой гулял, — напомнил Саша ледяным тоном. — И железа в углу лежало на три печи.
— То в четверг было, ваше сиятельство, а нынче всяк пахать спешит, — буркнул Фрол, ещё ниже опуская голову. — Кто деньгу вперёд положил, того и черёд у огня.
— Не неволь человека, Саш, пойдём-ка сперва к Куприянову завернём, — заметил я вполголоса, тронув брата за локоть раньше, чем он успел перейти на своё опасное «будьте любезны».
Тихая хозяйственная удавка сходилась без угроз и шума — просто вокруг нашего дома с утра внезапно кончалось свободное железо и отводили глаза мастеровые. Я придержал брата за локоть раньше, чем он успел перейти на своё опасное «будьте любезны», и увёл его по мостовой к третьей лавке с угла.
Под выцветшей куприяновской вывеской густо пахло дёгтем, олифой, свежей окалиной и сухим лавровым листом из заднего чулана. Приказчик Пахом Лукич принадлежал к той старой породе людей, которые к семидесяти годам усыхают до звонкой кости, но спины не гнут. Выслушав меня, он поправил очки в медной оправе, поднёс Гаврилину щепку к свету и читал косые зарубки дольше, чем читают купеческие письма.
— Гаврилы Ильича рука, ни на полвершка не соврёт: рама под большую заслонку, настил, колосники да полоса, — проговорил Пахом Лукич, кладя мерку на дубовый прилавок. — Чугун со склада сейчас выдам, а ковать к утру велю Фролу: он мне с Покрова две подковы должен, так что соседские лемеха до субботы в углу полежат. Платить в какой срок намечаете, Михаил Романович?
— Скрывать не стану, Пахом Лукич: до