Погасший очаг - Алекс Эвейкин
Она с хрустом откусила горбушку, чмокнула меня в щёку и умчалась спать, перешагнув третью ступеньку. Я остался сидеть у остывающей плиты с этой её детской формулой — и правды в ней оказалось куда больше, чем во всех трёх гербовых листах.
Шестнадцать дней оставалось по моему счёту — и пятнадцать чистых по соседскому: вся война помещалась в один сегодняшний день, который он уже списал, а я ещё держал в работе. Сгоряча я чуть не записал вторник в победу, да вовремя вспомнил науку старого аудитора. Вышатин увёз пустые листы, но оставил в доме одну сказанную вслух цифру, и теперь она работала на него даром, без харчей и жалованья, в самой уязвимой голове нашей семьи — в той, что стояла у окна по уставу и помнила погибших с шестнадцати лет.
Дожимать он собирался не меня.
Глава 17. Железо
В нашем уезде не водилось ни газет, ни телеграфных столбов вдоль тракта, и я до сих пор не возьму в толк, каким чудом к рассвету шестнадцатого дня каждая лавка за околицей знала, что Ладомирские отказали соседу. Стряпчий с кожаной укладкой, кучер на козлах да вышатинская дворня на двух хозяйственных подводах — вот вам и вся губернская типография, работающая без цензуры и выходных. Знали притом не только про сам отказ: толковали, что уха из матвеевского судака вышла прозрачной до самого донышка, что первый тёплый ломоть гость принял из моих рук по старому чину и что княгиня Елена Дмитриевна сказала «нет» ровно три раза. Последнее сходилось до буквы.
Зато в самом нашем доме с утра не разговаривали вовсе. Матушка ушла в своё глухое безмолвие ещё с вечера, и домашние приняли эту перемену без вопросов, как принимают затяжной осенний утренник. Все распоряжения спускались сверху узкими бумажными полосками: две скупые строки карандашом, твёрдым аптекарским почерком, без зачина и подписи. Аникей Прохорович разносил эти записки по этажам с таким скорбно-торжественным лицом, словно доставлял пакеты на передовой редут под огнём. Спрашивать, надолго ли легла тишина, никто не пробовал; к шестнадцатому дню я и сам выучил здешнюю меру — ровно сутки. Мать ни на кого не сердилась и никого не наказывала, просто вчера за обедом она истратила на три коротких ответа весь свой запас прочности, и на обыкновенные слова у неё сегодня ничего не осталось.
На тренировочном дворе до света тоже обошлось без науки. Саша вынес деревянные сабли в обычный час, молча бросил мне мою и с первого же шага пошёл напролом. Я едва успел подставить защиту — удар лёг сверху с такой сухой тяжестью, что клинок отшибло вбок, подошвы поехали по сырой глине, и я со всего маху приложился спиной о землю. Едва поднялся и перехватил рукоять, как меня смело во второй раз, ещё жёстче прежнего.
Брат не поправлял меня ни разу. За четверть часа я не услышал ни ворчания про заваленный локоть, ни привычного требования поставить ступни шире. Он молча шёл вперёд, рубил с плеча и ждал, пока я встану из холодной пыли. Переводя дыхание между падениями, я вспоминал, как в первой жизни мой начальник производства накануне тяжёлого совета директоров до полуночи колол берёзовые чурбаки за дачной баней: дрова ему были не нужны, человеку требовалось бить по дереву, чтобы не разнести собственную контору. На седьмом заходе Саша вдруг остановился на замахе и опустил деревяшку остриём в траву, хотя до конца нашего обычного часа оставалось ещё минут пятнадцать — случай с самого первого урока небывалый.
— Шабаш на сегодня, убирай сабли под навес, — бросил Саша, отворачиваясь к коновязи и утирая рукавом лоб. — Голова с утра тяжёлая, только руки тебе зря обобью.
— Давай хоть шаг со стойкой прогоним, раз встали до зари, — окликнул я его, отряхивая колено.
— Не стой над душой, Миша, сегодня из меня учитель никудышный, — ответил брат уже у конюшенных ворот, не оглядываясь. — Умойся да упряжь к восьми проверь: одного я тебя в уезд не пущу.
Дрался он в то утро не со мной. Со мной он просто оказался на одном дворе.
Внизу, в цокольной кухне, тем временем вовсю ломали мою кормилицу. Гаврила Ильич обещал заняться малой плитой сразу после соседского визита и слово сдержал буквально: к семи часам старая кладка лежала на каменном полу аккуратными стопками выщербленного кирпича, а сам печник сидел над железным нутром на корточках, сокрушённо качая головой, точно лекарь над безнадёжным больным.
— Поди сюда, ваше сиятельство, полюбуйся на своё хозяйство! — проворчал Гаврила Ильич, стукнув костяшкой по чугунному листу с косой трещиной в палец шириной. — Настил пополам лопнувший, колосники до мышиных хвостов прогорели, а ты на таком решете каждый день хлебы подымал!
— Старое железо подлатать никак не выйдет, Гаврила Ильич? — спросил я, присаживаясь рядом у кирпичной россыпи. — Может, полосой снизу подпереть на первое время, пока мы с долгами разберёмся?
— Заплатами горшки глиняные лечат, а на живом жару твоя подпорка в первый же час со звоном лопнет, — отрезал печник и достал из-за пазухи сосновую щепку с густыми ножевыми зарубками. — Тут ещё полбеды, барин: у большой печи раму заслонки винтом повело, а без плотной заслонки печь — пустая труба в чисто поле! Вези мерку городскому кузнецу, пускай куёт новый настил, колосники, полосу да раму по моему пазу.
Я принял щепку так бережно, словно мне вручили закладную, и призадумался. Уездный кузнец брал исключительно деньгами вперёд, а в доме после аптечных и дозорных расчётов не оставалось ни ломаного гроша. Врать старому мастеру не годилось, и я