Погасший очаг - Алекс Эвейкин
Спасибо за доброту, родная сестра, приму к сведению. К концу девятого падения, утирая мокрый лоб, я наконец принял простую правду: сабельным бойцом мне за две недели не стать, у брата пятнадцать лет форы и длинная рука. Зато у меня за плечами сорок лет другой руки — левой, которая держала шефский нож дольше, чем Саша живёт на свете, и знала короткую тесноту у доски, где длинной сабле не развернуться.
На десятом заходе, когда Саша качнул плечом и шагнул в верхний разруб, я сделал то, чего не пробовал ни разу. Не отступил к черте и не полез под заведомо проигранный блок. Я шагнул прямо внутрь под взлетевший локоть — туда, куда идти страшно, — на ходу перекинул рукоять в левую ладонь и коротким подворотом кисти снизу вверх остановил ребро ясеня под Сашиным боком. Точь-в-точь тем скупым движением, каким вскрывают брюшину крупного судака, не задевая икры.
На дворе разом стало очень тихо. Саша замер, отступив на полшага назад — на свой первый полшаг за весь вечер, — и уставился на деревяшку у своих рёбер.
— Так на саблях не фехтуют, — произнёс он медленно.
— В курсе, брат, — выдохнул я.
— Так в свалке вплотную режут, да ещё с левой руки, — сказал Саша, выпрямляясь; устав на его лице два удара сердца боролся с живым любопытством и проиграл вчистую. — Отойди на шаг и покажи этот вход медленно, куда ты ногу под замах ставишь!
Я показал вполсилы, он повторил с правой — чище моего, потому что оружие слушалось его с полуслова, — и ещё четверть часа мы стояли посреди остывающего двора, разбирая короткий вход по костям, как два мастеровых человека. Про кухню, рыбу и разделочный нож вслух не прозвучало ни слова: каждый молчал о своём.
— Итого девять падений у Миши и ноль у Саши! — объявила с крыльца Софья, спрыгивая со ступенек. — Но Сашины полшага назад я тоже записала!
— Куда же ты их записала, егоза, без бумаги? — спросил брат с улыбкой.
— Вот сюда, в главную контору! — Софья постучала пальцем по веснушчатому лбу. — Тут покрепче, чем у Веры Дмитриевны в папке: я ничего не вычёркиваю! Пойдёмте руки мыть, из кухни тестом пахнет!
Она умчалась в дом, а мы с Сашей задержались у коновязи подле конюшни, где его вороной потянулся губой через перекладину за солёной коркой. Прислонив деревянные сабли к столбу, брат скормил коню хлеб и долго гладил горячую шею тем тяжёлым молчанием, каким молчат люди, сутки носившие за пазухой неудобную правду.
— Я вчера после смены в уезд заезжал и у железных рядов соседа Вышатина встретил, — сказал он глухо, глядя поверх конской холки. — С ним стремянной был и конюшие. Вчера думал — случайно столкнулись, а сегодня понимаю: у него случайного не водится.
— О чём толковали? — спросил я негромко, опершись о прясло.
— Целый час говорили об одних лошадях, Миша! — Саша резко обернулся, с таким лицом, будто сдал неприятелю крепость. — О выездке трёхлеток, о мундштуке, о том, что вороному моему левую переднюю куют со сбитым углом и нужен другой кузнец — Фрола уездного назвал, и ведь в точку попал! Ни полслова о долгах, о Софье или о Броде, чистый разговор конника с конником!
— Что ж тебя тогда со вчерашнего утра грызёт?
— То, что мне с ним говорить понравилось! — выдохнул брат с горечью. — Час стоял с человеком, который душит наш дом, а мне было легко и интересно! Ведь он нарочно прикормку кидал, да? Как ты деревню дымом и рыбой брал — только вместо деревни вчера стоял я сам.
За эту прямую офицерскую кость я уже тогда крепко любил брата: даже собственную слабость он выкладывал на свет без утайки.
— Ты не деревня, Саша, да и Матвей далеко не промах, — ответил я спокойно, тронув его за плечо. — Деревню я кормил рыбой без обмана, а сосед кормит тебя разговором про ковку и держит за спиной удавку. Раз ты крючок сам разглядел и мне рассказал — наживка уже мимо прошла.
Саша шумно перевёл дух и вдруг посмотрел на вороного с мальчишеской тоской:
— Насчёт крючка ты успокоил. А лошадей всё равно жалко — такой дельный разговор про выездку пропал!
Я от души рассмеялся его второй за неделю шутке, а заметно повеселевший брат хлопнул коня по крупу и ушёл задавать на ночь овёс.
Перед самым ужином меня в коридоре нашла Вера Дмитриевна Северская — без раскрытой папки, что само по себе тянуло на событие недели.
— Завтра в вашем доме ожидается посторонний с бумагами, князь Михаил, — сказала она негромко, глядя чуть мимо моего плеча в дверную филёнку. — Извозчики в уезде говорят громко, слухи доходят и до подоконника.
— Секрета нет: ждём соседа Вышатина с делом и домашним стряпчим, — ответил я ровно.
— Стряпчий означает юридические бумаги, а бумаги вокруг поднадзорной семьи входят в мою графу, — произнесла Вера протокольным тоном, за которым у неё всегда пряталась неловкость. — Предупреждаю заранее: я буду в столовой в пределах слышимости. Это не любезность, Ладомирский, это прямая инструкция.
— Упаси бог заподозрить вас в любезности, Вера Дмитриевна, стул у окна оставлю свободный, — ответил я со всей серьёзностью.
— Стул у меня там свой, благодарю, — отозвалась она сухо и ушла наверх, хотя инструкции в этом предупреждении было куда меньше,