Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— А зачем нам тряпки, коли в лодке слани смолёные — вода под решётку ушла, ветром выдуло! — парировал гость, подбирая хлебом ореховое масло. — Зато черпак об борт бей сколько хочешь, не расколется. Постой, барышня, а чего у тебя на бечёвке все узлы бабьи, ползучие?
Уязвлённая Софья вытащила из передника свою счётную верёвочку с шестью узелками. Стёпка вытер пальцы о рушник, мигом распустил крайний узел и затянул плотную рыбацкую восьмёрку, которая под натягом только каменеет. Сестра подёргала концы, убедилась, что петля сидит мёртво, и с уважением протянула ему остальные пять.
— А ты видел на берегу, как Миша судака разделывает? — спросила она с гордостью, пока мальчишка перебирал верёвку. — За четыре реза, прямо со спины!
— Вся деревня видала, мы у самой бочки стояли, — подтвердил Стёпка, покосившись на меня. — Батька дома сказал: так в наших краях рыбу не пластают, стало быть, край не наш, а рука у князя добрая.
Я резал на доске лук к обеду и делал вид, что луковица требует всей моей души. «Край не наш, а рука добрая» — в этой матвеевской присказке понимания было больше, чем в казённых бумагах, и слава богу, что Вера в этот час ещё сидела наверху.
К полудню Гаврила Ильич дочиста прошёл большую трубу. Два дня старик выгребал оттуда вековые залежи веток, серого пуха и старых гнёзд, вытряхивая полные вёдра в тачку у чёрного крыльца.
— Сто лет пернатые помещики без оброка жили, в четыре этажа хоромы свили! — без злобы приговаривал мастер, отряхивая рукава. — Жильцы справные, сухие, да съезжать вам, братцы, пора.
Проверял тягу он по-своему, и я внимательно смотрел за его руками: пук сухой соломы Гаврила Ильич запалил не внутри печи — за рамку устья он огня не внёс и на вершок, — а снаружи на железном листе перед самым зевом. Сизый дым качнулся и весь, с ровным низким гулом, ушёл вверх по расчищенному горлу.
— Тянет матушка, чисто поёт! — сказал печник листу, печи и мне, затаптывая уголёк сапогом. — А огня моего ей в нутро не будет, так и знай: уговор у нас твёрдый, топить сам станешь.
Он трижды стукнул костяшками по лицевой кладке, и со ступенек тотчас прилетело деревянное эхо: дежурившая у двери Софья три раза отбила дробь по косяку.
— Три стука — значит, труба годится, я записала! — объявила сестра весело, заглядывая в кухню. — А когда вы пять раз стучите и в бороду ругаетесь, Гаврила Ильич, это кирпич виноват или кузнец?
— Ишь сорока глазастая, никуда от твоей ревизии не денешься! — усмехнулся старик в усы. — По пять стучу, когда кривое железо в кладке нащупаю. Беги нос умой, ревизор, у тебя щека в саже!
А перед закатом выспавшийся Саша вынес на задний двор две строганые сабли из сухого ясеня. Я ждал этого часа две недели, однако при виде эфеса не столько обрадовался, сколько насторожился — как настораживаешься за столом переговоров, когда упрямый партнёр вдруг соглашается на все твои условия.
— Стойка появилась, шаг не плывёт, падаешь со вчерашнего дня годно, — сказал Саша, бросая мне деревяшку рукоятью вперёд. — Пора узнать, зачем мы траву топтали.
Ясеневая рукоять легла в правую ладонь непривычно, а восемнадцатилетнее тело обрадовалось ей без моего спроса: само подбросило клинок и лихо расписало кистью кавалерийскую восьмёрку. Саша проследил за этой самодеятельностью без малейшего восторга.
— Это старая детская память, на ней далеко не уедешь, — отрезал он, прочертив каблуком круг по глине. — Бьёмся до трёх касаний или до падения, за черту вышел — проиграл. Начали!
Рассказывать про первый заход мне решительно нечего: он кончился раньше, чем начался. Сухо щёлкнуло дерево о дерево, небо над конюшней поменялось местами с крапивой, и я оказался лопатками в знакомой дворовой пыли.
— Раз в пользу Саши! — объявила с крыльца Софья, устроившаяся на верхней ступеньке присяжным счётчиком. — Миша, ты опять локоть к боку прижал!
Дальше пошло веселее, если понимать веселье широко. Молодое тело дралось взахлёб, неизменно опаздывая с защитой на четверть такта, а моя семидесятилетняя голова тем временем упрямо занималась привычной оптимизацией. Я засёк, что перед выпадом Саша чуть опускает правое плечо; вычислил, что после третьего шага он всегда меняет темп. Голова сводила баланс: вот признак, вот окно, вот решение — а следом прилетала Сашина деревяшка, и красивая модель отправлялась в пыль вместе с автором.
— Не умничай посреди круга, ты опять план в уме чертишь! — выговаривал Саша сверху, рывком поднимая меня за руку. — План пишут до боя, а сейчас глаз видит — рука отвечает!
— Я видел, как ты плечо перед ударом опускаешь! — бросил я, отряхивая колени.
— Пока ты разглядывал моё плечо, я тебя дважды срубил, — ответил брат, поправляя древком мою стойку. — И дыши ровно, не запирай грудь: в третий раз скажу обидно!
— Куда уж обиднее, по мне с крыльца ведомость ведут.
— Найду куда, у меня старшинство с твоих пелёнок! — фыркнул Саша. — У тебя лицо делается, как у госпожи Северской над протоколом.
— Нормальное у меня лицо, рабочее!
— Вот в архиве с ним и сиди, а в кругу двигайся! — усмехнулся он. — Становись, ещё раз!
— Шесть, Миша, зато падаешь теперь почти без звука! —