Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Уломал, чертяка языкастый, посылай к вечеру телегу в Хомутово за моим сундуком, а Сазонову передайте, чтоб подводу не гонял! — объявил Гаврила Ильич уже деловым, хозяйским тоном. — Флигеля новым кирпичом у Вышатина без меня сложат, печей у него много, а эта на всю губернию одна осталась — охота под старость руки об настоящее дело погреть. Малую плиту завтра же разбираю в перекладку, там возни на три дня с новым железом; в большой трубе галочье царство вычищу, мёрзлую корку с пода собью, перетру глиной в два прохода и раму заслонки пересажу в камень. К тридцатому поспею с запасом.
— А какую плату положите, Гаврила Ильич? — спросил я.
— Угол тёплый да харчи вот эти твои лесные, а серебром сочтёмся, когда большую затопишь, — ответил старик, хитро сощурившись из-под бровей. — С горящей печи и спрос, с холодной одни поминки. Только уговор твёрдый, князь: печь я приготовлю, а топить не проси и рядом при растопке стоять не буду — огонь твой, мне сорок семь лет назад одного раза хватило.
К сумеркам по дому уже расходился мерный, сухой, удивительно живой перестук молоточка: Гаврила Ильич обмерял малую плиту и резал на щепке зарубки под ковку, а Аникей Прохорович устраивал мастеру угол при буфетной. Вернувшаяся из людской Елена Дмитриевна — Прошка четвёртый день сидел на лавке уже без больничной серости в лице и здоровой рукой под присмотром Аксиньи штопал сеть, присланную из деревни Матвеем, ибо без дела у нас в доме не оставляли даже раненого, — выслушала новость, попробовала ложкой остаток грибной лапши и коротко велела:
— С завтрашнего утра добавь мастеру к столу кувшин молока, старикам при известковой пыли нужно.
В переводе с материнского языка это означало полное утверждение сметы. Софья весь вечер не слезала с ларя, сверяя стуки кирочки по пальцам, и когда печник, не оборачиваясь от плиты, нарочно отбил по кирпичу ровно три удара, девочка звонко рассмеялась с довольством ревизора, у которого сошлась ведомость.
Перед ужином в кухню спустилась Вера Дмитриевна Северская с папкой под рукой.
— В доме посторонний человек, Ладомирский, — сказала Вера, раскрывая чернильницу на подоконнике. — Имя, срок и занятие для записи.
— Гаврила Ильич из Хомутова, печных дел мастер, до тридцатого дня, — ответил я с удовольствием. — Занятие пишите прямо: подготовка родового очага к испытанию.
Перо прошло по листу ровно, не запнувшись на слове «очаг» ни на волос: бумага привыкала к нашим планам раньше чиновников. Застегнув папку, Вера по своему обыкновению задержалась на пороге.
— Записано вашими словами, — произнесла она, глядя мимо меня на чистую сковороду. — Сегодняшняя лапша в опись пойдёт как «мучное с грибами». Формулировка бедная, возражений не принимаю: богаче в казённой графе не помещается.
Для её канцелярии это был почти комплимент; у меня же, по счастью, графы в голове не кончались. Вернувшийся под вечер из уезда Саша поужинал молчаливо и в сумерках уехал к Чёрному Броду в свою ночную смену; река молчала вторые сутки, и по Кондратовой науке тишину эту следовало записывать, а не праздновать.
Восемнадцать дней оставалось у нас в запасе. Засыпая под остывающее потрескивание обречённой малой плиты, я думал о том, что удержали мастера в уезде не посулы и не жалованье, а каменная загадка в северной стене да две глубокие миски горячей ржаной лапши с лесным орехово-грибным духом: сосед кормил казённым, я готовил своими руками, и по этой статье крыть Вышатину было нечем.
Глава 15. Деревянная сабля
Рассвет четырнадцатого дня пришёл в усадьбу со стороны луга, серым по серому, и я встретил его в цокольной кухне у дубовой квашни, слушая, как с восточной дороги в мою карту возвращается Сашино сердце.
Удовольствие это было особое, ни на что в обеих моих жизнях не похожее. Сначала на самом краю чутья, у незримой черты за воротами, дальше которой я оставался глух, проступает знакомый тяжёлый ритм — ровный, чуть замедленный бессонной ночью. Потом стук густеет, наливается плотью, а следом к нему прирастает обыкновенный земной звук: скрежет железной щеколды у выезда и шаг коня по сырому суглинку. Значит, старший брат доехал своим ходом, и можно смело подбивать ржаную опару, зная, на сколько ртов сегодня сажать хлебы.
Четверть часа спустя Саша спустился по ступенькам, неся на плаще запах речного тумана, мокрой шерсти и дыма из дозорной ямы. Сполоснув руки под рукомойником, он отломил от вчерашнего каравая горбушку и привалился плечом к косяку.
— Ночь на кромке прошла тихо, вода ни разу не шелохнулась, — доложил он, с хрустом сжёвывая мякиш. — Седина по траве с вечера не прибавила, собаки спали у углей, так что Кондрат Ильич на заре распустил сменных.
— Ложись до полудня, — сказал я, накрывая квашню холстиной. — На тебе лица нет.
— Отосплюсь, не смотри как матушка в лазарете, — усмехнулся брат, стряхивая крошки с обшлага. — А к закату готовь бока: вынесу во двор деревянные сабли, проверим твои рассветные стойки в деле.
Едва затихли на лестнице его сапоги, из закутка при буфетной выбрался Гаврила Ильич в фартуке, побелевшем от известковой крошки, с печным молотком и узким зубилом. Опустившись на колено перед малой плитой, мастер простучал чугунный настил и принялся скалывать отслоившуюся глиняную обмазку вдоль левой щеки. В косом утреннем луче закружилась рыжая кирпичная пыль, запахло старой сажей и сухой глиной.
— Полюбуйся, князь, чего тут губернские халтурщики наворотили