Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Мама, а папе в гарнизон напишут про комиссию и про меня? — спросила она тихо. — Он ведь сразу приедет домой, когда прочтёт?
В комнате разом сделалось глухо. Саша перестал жевать и опустил глаза в тарелку.
— Я завтра же с утра отправлю отцу письмо, Соня, — ответила мать ровно, погладив дочь по запястью. — А про дорогу загадывать не будем, служба на рубеже чужих сроков не спрашивает. Доедай, остынет.
Об отце в доме говорить было не принято — чужая память выдавала на это имя лишь короткое взрослое слово «приказ» да ровный обрыв, будто отрезанный ножницами край листа. Саша доел первым, отодвинул пустую тарелку и с новым прищуром оглядел меня через фарфоровых грифонов.
— И каша эта, и то, что ты за весь вечер ни разу не взвился, — тоже с утреннего карниза? — спросил он.
— Выходит, с него самого.
— На редкость полезный вышел карниз! — расхохотался Саша, от души радуясь собственной шутке, и на миг стал похож на двенадцатилетнего мальчишку, каким он наверняка был до того, как на него повесили этот дом. Уже в дверях он вернул лицу уставную строгость: — Завтра до первого света будь на заднем дворе у коновязи.
— А деревянные сабли дашь, Саша? — спросила с надеждой Софья.
— Сабля ему пока не грозит, сперва научим кашевара падать на весеннюю землю и не ломать шею, — отрезал брат. — Одежду надень попроще, чтобы глины не боялась.
— Форма одежды рабочая? — уточнил я в тон.
— Любая, лишь бы не парадная, — бросил Саша без улыбки и вышел.
Ну что, Алексей. В пять утра ты не вставал лет тридцать, разве что к раннему поезду. Поздравляю с зачислением в рекруты.
Мать вышла следом за Аникеем сверять вечерние книги и на шаг задержалась у моего стула. Её прохладные пальцы легко тронули моё плечо — коротко, как проверяют жар у выздоравливающего, — а плечо помнило эту ладонь куда дольше, чем полагалось бы чужому человеку.
Посуду мы сносили вниз вдвоём с Софьей. На коридорном подоконнике белела выскобленная дочиста миска с деревянной ложкой, положенной поперёк как по линейке; я молча забрал её в стопку и спустился к рукомойнику. Заодно промыл и залил холодной водой в корчаге серую перловку на утро — завтрак людям я уже пообещал.
Софья стояла рядом у стола с вафельным полотенцем в руках. Она медленно гоняла ткань по кругу давно сухой тарелки и не сводила с меня пристальных глаз.
— Знаешь, Миша, а ты ведь совсем другой стал, — сказала она негромко. — Ты не только кашу варишь, ты и ложку в левой руке по-чужому держишь, вот так тремя пальцами, как перо, а раньше всегда в кулаке сжимал и об миску стучал. И на Сашку злиться перестал.
Я придумал потом десятка два гладких взрослых отговорок на это её наблюдение. Не годилась в дело ни одна, потому что десятилетняя девчонка с первого же вечера попала в самую точку.
— Ударился макушкой о ступеньку, птица, вот руки со страху и переучились вежливости, — отшутился я, чувствуя, как неуютно стоять под её прямым взглядом с пустыми ладонями, и снова взялся за Марфин нож да мокрый серый брусок. Лезвие пошло по камню ровным шефским кругом — тем же размеренным движением, каким ходило по тарелке её полотенце.
Софья досмотрела заточку до конца и аккуратно сложила полотенце вчетверо на угол ларя. Ладошка её привычно коснулась кармана, проверяя узелок с шестью камешками.
— Ладно, точи свой ножик, раз молчишь, — вздохнула она совсем по-взрослому. — Только я теперь всё равно за тобой каждый день смотреть буду!
Её лёгкие шаги зашуршали вверх по ступенькам: под нос себе она шёпотом вела счёт лестнице и через третью сверху, скрипучую, привычно перешагнула. Когда я не знаю, что ответить близким, я с первой жизни ухожу от разговора на кухню — дурная привычка, гордиться тут нечем.
Только этим вечером я уже стоял посреди кухни, и уходить мне было некуда.
Глава 4. Люди уходят
Второй из тридцати наших дней начинался в сырых апрельских потёмках. Ни облупленного родового герба над парадным крыльцом, ни треснувшей лепнины на карнизах в такой ранний час не разглядишь — всё тонет в сером предутреннем тумане. Остаётся только то, на чём усадьба стоит на самом деле: утоптанная весенняя глина, коновязь, ледяная роса по краю травы и старший брат посреди двора.
Саша дожидался меня в одной полотняной рубахе без пояса, и меж лопаток ткань уже успела потемнеть от пота: на двор он вышел добрых полчаса назад.
— Явился всё-таки, не проспал, — произнёс он вместо приветствия, оглядывая меня так придирчиво, будто принимал в полк ремонтную лошадь. — Ремень сними и повесь на перекладину, пряжкой рёбра намнёшь. Сапоги завтра наденешь мягкие, а рукава закатай повыше, раз уж ты теперь вечно с голыми локтями ходишь.
Я без спора отстегнул ремень и подвернул обшлага. В прежней жизни я поднимался в пять утра ровно в двух случаях: если ещё не ложился или если звонил ночной телефон, а ночные звонки хорошего не носят. Тогда подъём был долгой сделкой с поясницей; нынче я открыл глаза и встал одним движением, как поднимается тесто. Мне семьдесят, а телу восемнадцать, и договариваться, кто кого в этом доме слушается, нам предстояло долго.
— Покажи учебную стойку,