Погасший очаг - Алекс Эвейкин
Вот что я вам скажу про этот дом по итогам первого вечера. Из него не уходили со скандалом, битьём горшков и криком на весь двор. Из него уходили бочком, прощая хозяевам полугодовой долг, а приметы хуже я за семьдесят лет не видал ни на одном тонущем предприятии.
— Погодите, это Марфа совсем насовсем ушла? — спросила Софья, подавшись вперёд и перестав болтать ногами над каменным полом. — А есть мы тогда сегодня что будем — сухари из буфета грызть, или вы нам, Аникей Прохорович, серебряные вилки с кипятком подадите?
— Софья Романовна, помилосердствуйте, в этакий час и шутки ваши совсем не к месту, — вздохнул старик, но ответить ребёнку по делу не нашёлся.
Первая мысль у человека моего прежнего склада в любой передряге выскакивает раньше разума: кого на эту задачу посадить. Мысль привычно выскочила, оглядела пустые каменные своды и скончалась на месте. Марфа шагала по дороге в город, мать с полудня сидела наверху над бумагами, а Аникею шёл восьмой десяток, и старого этикета в нём оставалось куда больше, чем сил таскать чугуны.
— Значит, закрываем вопрос своими руками, — сказал я, вставая с ларя и закатывая рукава рубахи выше старого белесого ожога на левом предплечье. — Ужин сегодня сварю я сам.
Надо отдать старику должное: на ногах он устоял. Он только очень медленно перевёл взгляд с моих закатанных рукавов на малую чугунную плиту, потом обратно на меня, и на его лице без покаяния преставился вековой сословный порядок.
— Помилуйте, ваше сиятельство, да мыслимое ли это дело! — проговорил Аникей с трагическим придыханием. — Наследнику княжеского дома стоять у плиты в одной рубашке, точно кашевару на постоялом дворе! Господа на кухне не стряпают, этого отродясь не бывало!
— А что делают господа, когда в доме пусто в котлах? — уточнил я.
— Терпят до приискания прислуги и перебиваются холодным чаем, — признал дворецкий с видимой горечью.
— Плохой устав, Аникей Прохорович, придётся переписать на ходу. Отпирайте кладовую и несите чистый фартук, иначе к ночи мы тут от вашего холодного чая друг друга сгрызём.
— Ты с ним не спорь, всё равно не переспоришь! — объявила с ларя Софья, снова весело застучав пятками по доске. — Он нынче как с карниза об ступеньку стукнулся, так совсем чудной сделался, мама сама велела ему не перечить!
Дворецкий прикрыл веки и шумно выдохнул носом. Когда он произнёс очередное «слушаюсь, ваше сиятельство», я услышал третью его фирменную интонацию, которой днём ещё не знал: не почтение и не упрёк, а безоговорочную капитуляцию.
Кладовую он отпер тяжёлым ключом с пояса и стоял у притолоки со свечой, пока я проводил ревизию. Инвентаризация заняла две минуты. В углу стоял початый мешок ржаной муки, на полке теснились холщовый кулёк с гречневой ядрицей и кулёк с серой перловкой. В широкой плетёнке лежал крупный, сухой, крепкий лук — лука в усадьбе, слава богу, хватало с избытком. Дальше нашлись бутыль постного конопляного масла, туес с серой, крупной, как гравий, солью и глиняный горшок, на самом донышке которого желтел комок коровьего масла величиной с грецкий орех. По тому, как ревниво Аникей покосился на этот горшок, стало ясно без слов: неприкосновенный запас.
Под потолочной балкой темнела густая связка сушёных белых грибов. Я снял её с гвоздя и понюхал: грибы пахли как положено — осенним ельником, мхом и сухим тёмным углом.
— С прошлой осени висят, ваше сиятельство, — заметил Аникей вполголоса. — Марфа эту связку пуще глаза берегла, сказывала — на лучшие времена.
— Передайте Марфе при случае, что они уже настали, — ответил я, снимая с крючьев оба больших чугуна. — Варю на всех сразу. Сколько сегодня в доме ртов?
Аникей замер у двери с суровым фартуком на весу. Выражение его лица говорило, что падение дома идёт стремительнее, чем он опасался.
— Господский стол заведено стряпать отдельно от людского, ваше сиятельство.
— Заведено, когда есть кому стряпать отдельно. Называйте число, Аникей Прохорович.
— В людской тринадцать душ осталось, — произнёс старик глухо и с заметным усилием добавил: — Ежели со мной считать, будет четырнадцать.
— Четырнадцать ваших да нас четверо — восемнадцать ртов, как раз два чугуна. Давайте сюда фартук.
Он явно собирался прибавить что-то веское про покойного князя и падение нравов — я видел, как эти слова поднимаются у него в груди, — однако фартук подал молча, что у Аникея Прохоровича означало высшую степень согласия. С растопкой малой плиты, впрочем, я осрамился почти сразу. Берёзовые дрова были сухие, звонкие, а восемнадцатилетние руки слушались меня пока с оглядкой: я привычно сложил полешки шалашиком, но смоляная лучина дважды чадила и бесславно гасла на сквозняке. На третий раз старик не вытерпел, молча забрал у меня из пальцев свежую щепу, опустился на колено, поправил нижнее полено для тяги и разжёг бересту одним точным движением.
— Спасибо за науку, Аникей Прохорович, поддув я проглядел, — сказал я совершенно серьёзно.
— Пустое, ваше сиятельство, дело наше привычное, — пробормотал он, отряхивая колено, и отступил к буфетной лестнице.
Пока чугунный настил набирал жар, я насухо вытер чистый липовый край стола и пододвинул широкую деревянную миску. В скверный вечер руки ребёнку надо занимать сразу, чтобы дурные мысли не лезли в голову.
— Садись к свету, будешь старшей по крупе, — позвал я Софью, развязывая