Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Докладывайте, Аникей Прохорович, целы ли наши едоки? — спросил я от рукомойника.
— Весь чугун до сухих стенок выскребли, ваше сиятельство, — ответил дворецкий, невольно расправляя плечи. — Спрашивали меня, правда ли, будто молодой князь своеручно варил; я им сущую правду объявил, а мне в людской не поверили.
— Завтра к свету поверят, когда получат горячий завтрак.
Вера Северская спустилась в цоколь, когда наш чугун ещё доходил под овчиной. Каблуки её стучали по каменным ступенькам так размеренно, словно каждый шаг сверялся с циркуляром.
— Мне по распорядку надлежит видеть Софью Романовну, — объявила она от порога, раскрывая плоскую папку. — Отметка о вечернем состоянии ребёнка и дневных занятиях.
— Да тут я, госпожа Северская, живая и совсем здоровая! — отозвалась с ларя Софья, похлопав ладошкой по карману с узелком. — Запишите: помогала брату перебирать гречку и нашла целых шесть камешков!
Рука у Веры на словах про шесть камешков едва приметно дрогнула. Тем не менее строчку она довела до точки прежним твёрдым нажимом.
— Что готовилось сегодня и кем именно? — уточнила она, поднимая взгляд на мой фартук и нож у доски.
— Каша гречневая на воде, с луком и сушёным белым грибом, варил я лично, — ответил я, откидывая полу тулупа, отчего к сводам рванулся густой столб лесного пара. — Записывайте смело, Северская, пусть комиссия порадуется.
— Комиссия задаст вопросы об уходе кухарки, Ладомирский, — заметила Вера сухо.
— Пусть задаёт, на этот у меня ответ есть.
Я взял глубокую глиняную миску, наложил дымящейся каши с верхом и добавил ложку с краюхой хлеба. Всё это легло на широкий каменный подоконник возле самой двери в коридор.
— Это ещё что такое? — насторожилась Вера. — Наблюдателю не положено принимать стол от семьи под наблюдением.
— Знаю, потому за стол вас и не зову, — ответил я с самым невинным видом. — Перед вами обыкновенный коридорный подоконник, на котором стынет лишняя миска, а куда она денется, когда я отвернусь, меня совершенно не касается.
Вера посмотрела на янтарный лук поверх гречки, потом на меня и снова на миску. Что происходило по ту сторону её наглухо застёгнутых манжет, наружу не проступало ни на волос.
— Подоконник в уложении действительно не описан, — произнесла она наконец, закрыла папку и вышла в коридор.
Едва её шаги стихли на лестнице, Софья спрыгнула на пол со своей деревянной ложкой наготове — караулила её за спиной, как пропуск на ярмарку. Зачерпнула с самого края чугуна, подула, обстоятельно прожевала и уставилась на меня с видом заправского ревизора.
— Чуточку пересолил вот тут, с правого краю, — объявила она деловито и тут же просияла до самых ушей: — А всё равно вкуснотища какая, Мишка! У Марфы каша вечно серая была, как замазка на окнах, а от твоей жареным луком и грибами на весь верх пахнет! Завтра чур я сама соль караулить буду!
С этим уговором она вприпрыжку умчалась сзывать домашних, а я подхватил чугун тряпицей и поднялся следом в малую столовую. Аникей уже расставил там четыре прибора и водрузил посреди скатерти фамильную фарфоровую супницу о шести лапах с крылатыми грифонами.
— Опять вы, Аникей Прохорович, этих крылатых чудищ достали, у левого ведь ухо отбито! — фыркнула Софья, придерживая створку двери плечом.
— В простом чугуне на господский стол подавать не по чину, Софья Романовна, а щербатое ухо мы к стене повернём, матушка и не углядит, — ответил старик невозмутимо.
Пятый стул с высокой спинкой пустовал в торце без прибора, и не смотрели на него так старательно, что отцовское место казалось шире всего стола. Мать вышла из рабочей комнаты последней, с пятнами свежих чернил на холодных пальцах, и села во главе стола.
— Марфа ушла совсем? — спросила она негромко, глядя на супницу.
— Отбыла к сестре в город, ваше сиятельство, а осенний долг просила считать прощённым, — произнёс Аникей от буфета, чуть склонив голову. — У плиты нынче Михаил Романович распоряжались.
Мать на миг прикрыла глаза, отпуская дневную тяжесть счетов, затем взяла ложку точной врачебной хваткой и попробовала кашу. Положила ложку на край фарфора без звука и посмотрела на меня так, словно в её расходной книге вдруг сама собой сошлась безнадёжная графа.
— Не знаю, где ты этому выучился, Миша, но горячего с таким духом у нас с осени не водилось, — сказала она спокойно. — Раскладывай всем и сам садись. Ешьте, пока горячее.
— Постой, да ведь это сушёные боровики! — удивился Саша, поднимая голову от тарелки. — Откуда у нас грибы, когда Марфа за эту связку под потолком душу из каждого вынимала?
— Связка пала ради общего ужина, братец, — отозвался я. — Стало быть, едим с уважением к Марфиным запасам.
Софья весело прыснула в ладошку, мать задержала ложку в воздухе с тёплой тенью у губ, а Саша без лишних расспросов налёг на кашу и вскоре молча пододвинул тарелку за добавкой. Несколько минут за столом жила та добрая, сытая тишина, ради которой вообще затевается всякая кухня, пока Софья не подняла светлую голову.