Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— С карниза?! Ты цел вообще, голова не кружится?
— Цел полностью, руки и ноги работают, — ответил я.
— Идиот неугомонный, нашёл время по крышам лазить, — буркнул он без всякой злобы.
Потом Саша тяжело перевёл дух, выпрямился и сразу снова сделался старшим мужчиной в доме. Он повернулся к княгине, убирая ладони за ремень портупеи.
— Мам, я скажу прямо, а вы уж судите как знаете, — проговорил он глухо. — Через тридцать дней у нас не появится ни живого очага, ни денег, ни лишних людей у Брода. Мы сейчас убьём месяц на ожидание чуда, рассоримся с палатой, а Софью всё равно заберут — только уже силой. А в закрытом корпусе её хотя бы выучат не сжечь саму себя, чего мы здесь сделать не сможем!
Знаете, что в его словах кололо больнее всего? По наличным фактам он кругом выходил прав. Я сорок лет ценил за столом тех немногих замов, которые вслух называют неудобные цифры вместо бодрых лозунгов: Саша считал жёстко, не в свою пользу и явно с надрывом, просто он ещё не брал в расчёт меня.
— Ты сам её тридцатого числа к карете выведешь? — спросил я тихо.
— Я меньше всех на свете хочу её отдавать! — отрезал брат, бледнея у скул.
— Я не про «хочу» спрашиваю, Саша, а про то, что ты сделаешь.
Он посмотрел мне в глаза в упор, и за его взглядом ясно встала тень четырнадцатилетнего подростка, которому отец на прощание у крыльца сказал: «Теперь ты за них всех отвечаешь». Саша принял тот приказ буквально и за семь лет ни на час не снимал с плеч.
— Если выбор встанет между одной Софьей и гибелью всех остальных на нашей земле, — произнёс он раздельно, — я выберу остальных. И когда ты наконец вырастешь, до тебя дойдёт, что это не подлость, а простая арифметика.
— Александр, довольно, — сказала мать ледяным голосом.
— Что «довольно», матушка? Я просто назвал вслух то, о чём вы сами будете думать двадцать девятого вечером!
Он круто развернулся и вышел во двор, придержав дубовую створку в последний миг, чтобы не ударить косяком на весь дом. Мать постояла у нижней ступеньки лестницы, глядя на закрытую дверь сухими глазами.
— Он ведь не такой жестокий, каким прикидывается, — сказала она тихо, ни к кому не обращаясь.
— Я знаю, матушка, — ответил я совершенно искренне: за меня в эту секунду отвечала благодарная память настоящего Миши о старшем брате.
Через час я сам вышел на крыльцо проветрить голову и за старой конюшней услышал мерный, хлещущий звук на два счёта: замах, удар. Заглянув за угол дровяника, я увидел Александра без мундира, в одной белой рубахе с расстёгнутым воротом — он ставил в колоду свежие ивовые прутья рядком и снимал их косым сабельным ударом по одному, замирая после каждого взмаха для проверки стойки. Меня он не заметил, а лезть под горячую руку я не стал, только с удивлением уловил, как моя чужая левая кисть сама дёрнулась в кармане повторить траекторию клинка.
У парадного крыльца меня уже поджидала Вера Северская. Я узнал её издали по походке: она шла вдоль клумбы так ровно, словно каждый её шаг заранее согласовали в канцелярии.
— Князь Михаил, уделите минуту, — окликнула она спокойно, прижимая к локтю плоскую папку с ремешком.
— Слушаю вас, Вера Дмитриевна.
— Я остаюсь в вашем доме на весь назначенный срок, — объявила девушка, глядя мне прямо между бровей. — Комиссия утвердила меня наблюдателем: тридцать дней я живу наверху и ежевечерне вношу в лист состояние дома, службу у Брода, ваши действия по очагу и положение ребёнка.
— И кому эти записи пойдут на стол? — спросил я с вежливым интересом.
— Тридцатого числа весь мой протокол зачитывается вслух при полном составе комиссии, — пояснила она без тени улыбки. — Поэтому советую вам с сегодняшнего вечера думать о том, как ваши слова прозвучат при посторонних господах.
Я присмотрелся к ней внимательнее: восемнадцать лет, прямая как струна спина, ни капли торжества на бледном лице и наглухо застёгнутые манжеты в тёплый апрельский полдень. С явными врагами управляться куда проще, а передо мной стоял человек, следивший за собственными словами с той же аптекарской точностью, с какой я всю жизнь ловил чужие.
— Скажите без папки, Северская, вы сами этому назначению рады? — спросил я.
— Назначений на службе не выбирают, Ладомирский.
— Гладкая фраза, но это не ответ на вопрос.
— Другого ответа не будет, — отрезала она ровно. — Меня направили — я приехала, а мои личные чувства в казённый лист не вносятся.
— Ясно, — усмехнулся я. — А если я на днях попрошу вас о маленьком бытовом одолжении?
— Не просите заранее, поберегите воздух.
— Я ведь ещё словом не обмолвился, о каком именно!
— Вот потому сразу и предупреждаю, — произнесла Вера, чуть коснувшись пальцами тугой манжеты. — Я отказываю не из вредности, Ладомирский: у вас пустое обещание грозит светской неловкостью, а в моём роду данное вслух слово ложится долгом на сам дар. Ломать его себе во вред я не стану и никому ничего вперёд не обещаю.
Клятвенный дар рода Северских — смутный обрывок чужих знаний тут