Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
Я ждал. Фина ждала. Даже Толик в банке перестал булькать.
— Ну? — не выдержал я.
— Сложно сказать наверняка… но идея есть. Бренд это история, — сказала Лера медленно, будто сама проверяла каждое слово. — Маленькая. Тридцать секунд. Её показали по телевизору десять миллионов раз. Песенка, слоган, рожа актёра, который дышит эвкалиптом и закатывает глаза от счастья. Люди это смотрели и хотели. И вот это хотение липнет к обёртке, к форме, к цвету. Ты вшиваешь в конфету правило «Полный партер», а там уже кто-то стоит на сцене. С эвкалиптом. Он поёт громче, потому что его дольше слушали.
— А «Холодок»?
— А «Холодок» никто не рекламирует лет двадцать. Его покупают на кассе бабушки, потому что он стоит двадцать рублей и лежит у кассы. Его никто никогда не хотел, Денис. Это мёртвый бренд. Пустая сцена.
Я посмотрел на серую снежинку и вдруг ощутил к ней что-то вроде нежности.
— Получается, мне нужен товар, о котором никто не мечтал, — сказал я.
— Получается так. — Лера чуть улыбнулась краем рта. — Ты в этом разбираешься. Можно сказать всю жизнь в таком ходил.
— Это сейчас было про мою куртку?
— Но-но. Про твою бывшую куртку. Новая-то хорошая.
— Слышь, — встрял Толик из-под моего локтя. — А пусть они не про эвкалипт поют. Пусть «Владимирский централ». Хоть музыка будет нормальная, а то ментол, ментол. Я б за «Централ» сам доплатил.
— Чем ты доплатишь?
— Авторитетом.
Фина вдруг тихо хмыкнула. Это был первый раз, когда я слышал от неё что-то похожее на смешок, и все, включая Толика, на секунду замолчали. Фина смутилась и пошла на склад, пересчитывать банки на стеллаже.
— Ладно, — сказал я. — Значит, перепекаем на «Холодок». Тысяча восемьсот штук. Сколько в пачке, штук двадцать?
— Пар остался? — спросила Лера.
Я глянул на манометр. Пузырь в глицерине стоял высоко, резерва после Элеоноры было ещё навалом.
— Пар есть. «Холодка» нет. На складе у нас его было несколько пачек, и я их все в первую партию засунул.
— Значит, надо купить.
— Значит, надо купить, — повторил я и уже прикидывал в голове, где ближайшая «Пятёрочка».
Глава 3
Это ловушка и одновременно товар
Ближайшая «Пятёрочка» была через дорогу, за трамвайными путями, в первом этаже панельки. Я ходил туда за майонезом в первую неделю, когда ещё боялся тратить больше трёхсот рублей за раз.
«Холодок» лежал у кассы, в пластиковом лотке под жвачками. Я сгрёб всё, что там было. Тридцать одна пачка. Потом пошёл к стеллажу с конфетами на развес, нашёл там ещё четыре коробки, нераспечатанные, и тоже взял. Подумал и вернулся за последней пачкой «Холодка», которая завалилась под лоток с «Ментосом».
На кассе сидела Гуля. Я её помнил: смуглая, с блестящими серёжками и усталостью человека, который отработал две смены подряд и сейчас начинает третью. Она посмотрела на мою гору леденцов, потом на меня.
— Это всё? — спросила она.
— Всё, что было.
— Мятные?
— Мятные, — сказал я. — Люблю, когда свежо.
Гуля пробивала долго. Каждую пачку отдельно, потому что штрихкод на «Холодке» был такой же мёртвый, как бренд, и половина не считывалась с первого раза. Сзади начала копиться очередь. Мужик с пивом вздохнул так выразительно, что мне захотелось продать ему «Овацию», чтобы он вздыхал оперно.
Когда Гуля дошла до двадцатой пачки, она нажала кнопку под кассой. Нажала незаметно, но я когда-то сам был кассиром и знал, куда кладут палец, когда хотят позвать старшего.
Старший появился через минуту. Высокий, в фирменной жилетке, на бейджике было написано «Виталий. Менеджер зала». Лет тридцать, залысины, взгляд школьного завуча, который нашёл в туалете сигаретный дым.
— Молодой человек, — сказал он вкрадчиво. — Можно вас на минуточку?
Мы отошли к стенду с бытовой химией. Виталий поставил одну ногу на нижнюю полку, будто собрался рассказать мне о жизни.
— Я вижу, вы человек молодой, студент, наверное. Я сам студентом был. Я понимаю. — Он кивнул на пакет. — Но вот это всё зачем?
— Леденцы, — сказал я.
— Я вижу, что леденцы. Но зачем столько? Вы понимаете, у нас в районе проблема. Я не обвиняю. Но мятные часто берут, чтобы перебить запах. Или вот в обёртки фасуют… — Он понизил голос. — Котиков. Понимаете, о чём я?
Я честно задумался. Сначала про Котю. Потом про то, как можно фасовать кота в обёртку от «Холодка». И только потом до меня дошло, о каких котиках речь.
— Я кота мятными не кормлю, — сказал я. — Ему вредно.
— Я не про кота.
— А я про кота. У меня кот, и его зовут Котя. Он ест сосиски.
Виталий посмотрел на меня долгим взглядом, в котором явно боролись желание вызвать полицию и нежелание оформлять бумаги.
— Молодой человек. Вы же понимаете, что жизнь у вас одна. Учёба, мама, перспективы. А вы из-за этого всего…
— Я за этим всем, — сказал я, — двадцать лет света не видел. Можно я уже заплачу? У вас там очередь, мужик с пивом сейчас лопнет.
Он отпустил. И дело было даже вовсе не в моих словах. Просто я не дёргался и смотрел ему в глаза без бегающей суеты. Курьерская выучка: когда тебя останавливает охрана бизнес-центра, ты не оправдываешься, ты стоишь как столб и ждёшь, пока им станет скучно.
Уверенность плюс наглость и не такие города брали.
Гуля пробила остаток. Две тысячи сто сорок рублей. Я расплатился картой, и она, протягивая чек, шепнула, глядя в сторону:
— Он вчера бабушку с тремя пачками валидола так же отвёл. Вы не обижайтесь.
— Я не обижаюсь, — сказал я. — Завтра полки пустые будут, скажи ему, что это не я.
— Так это вы, — сказала Гуля. И улыбнулась.
Я некоторое время смотрел на нее, а потом понял. И улыбнулся в ответ.
Я внёс пакет в павильон через главный вход. Тётя Зина как раз отпускала кому-то «Беломор», и я хотел тихо проскочить мимо кассы. Но Терминал на кронштейне, который днём обычно дремал и показывал только время и курс доллара, вдруг пискнул на весь зал. Тётя Зина вздрогнула и выронила сдачу.
Зелёные буквы поползли по экрану: