Пленники белых ночей - Ирина Ширяева

– Ну-ка, ну-ка? – заинтересовался Костик.

Скелет с комфортом возлежал на вытертой енотовой шубе, оставленной Митиной маменькой Костику в дар. Вообще-то, скелет являлся сущностью мистической и потому ревматизмом страдать не мог. Но шуба ему очень нравилась. Она так располагала к неспешным беседам с Митей! Особенно если дело касалось каких-либо загадок и расследований. Роль Ватсона нравилась скелету не меньше, чем шуба.

– «До сих пор остается неизвестной природа сегодняшнего конного шоу на Аничковом мосту, свидетелями которого стали десятки петербуржцев, – забубнил Митя, глядя на экран. – Представители проекта “Шоу среди бела дня” причастность своего стартапа к беспрецедентному аттракциону отрицают. Похоже, речь идет о магии. Тем более что никому из очевидцев не удалось заснять событие на фото или видео…»

– Pardon, но все это мы уже знаем, – деликатно заметил скелет, нетерпеливо заерзав на шубе. – А что там насчет всадницы?

Митя сосредоточенно поскроллил ленту в поисках внятной информации.

– А, вот! «И все же кое-кому из свидетелей удалось разглядеть в единственной среди мужчин девушке знакомый образ. Утверждают, что всадница была как две капли воды похожа на осьмнадцатилетнюю Пелагею, дочь Александра Христофоровича Вышеславцева, генерал-губернатора Санкт-Петербурга…»

– Ого! – вставил Костик.

– «Девушка находилась в конфликте с отцом, – продолжал читать Митя. – В шестнадцать лет она ушла из дома и стала активисткой творческого объединения “Новые пролетарии”. Или “лайт-пролетарии”, как их принято иронично называть с легкой руки акулы пера, нашего неподражаемого…» Вспомнил! Вспомнил, где я ее видел! – перебил сам себя Митя. – Конечно, на Знаменской! Ну у памятника Александру Третьему, где обычно толпы людей… Парни в косоворотках и этих своих жутких смазных сапогах, которыми они так любят шумно шагать в метро… Девчонки в платках и длинных юбках… И эта Пелагея среди них самая активная! Так наскакивала на конного жандарма, что, кажется, даже лошадь под ним шарахалась!

Костик хихикнул.

– Почему я ее и запомнил! – взволнованно продолжил Митя. – Ну и, конечно, кумачовые лозунги, как без них! Помню: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и что-то типа «Горького – в школьную программу!».

– Pardon, а кто такой Горький? – осведомился Костик. – И кто такие эти… лайт… Les prolétaires?[9] Это что-то от политики?

– От политики? – Митя пожал плечами. – Скорее от скуки. Забавляются ребята, эстетствуют, типа. Очень своеобразно, надо сказать, эстетствуют.

– Своеобразно? Это как, позвольте спросить?

– Ну додумались взять за образец дореволюционных авторов, которые писали о тяжелой доле рабочего класса. Их так и называли – пролетарские писатели.

– И этот… Горький… Как я понимаю, тоже был пролетарским писателем?

– Да, самым главным… Кажется. Только я, если честно, его биографию не очень… Я больше по нечисти…

Митя вбил запрос в поисковик и по диагонали пробежал нужную статью.

– Вот. До революции был очень популярен как журналист и писатель… Автор произведений в революционном духе… Его так и называли – «буревестник революции»… Однако, когда революция реально свершилась, буревестник отнесся к ней скептически и улетел за границу. На Капри. В Россию так и не вернулся. Ясно, что о нем сейчас только специалисты помнят.

– А эти… новые пролетарии… Их что, правда интересуют проблемы нынешнего рабочего класса?

Митя хохотнул.

– Полагаю, их интересует исключительно возможность концептуально щеголять нецензурной бранью. Дескать, мы слились с пролетариями. А рабочий класс политесу[10] не обучен. Благородный даже предлог посквернословить получается.

Митя брезгливо скривился. Да, он откровенно не любил грубых слов. «Должно быть, сказываются все-таки аристократические корни», – поиронизировал про себя и над собой юный князь. А вслух заметил:

– Не сомневаюсь, что настоящие пролетарские писатели обсценную лексику в своих произведениях как раз не употребляли. Не по причине деликатности, конечно. А просто потому, что нецензурщина в то время и была нецензурщиной. То есть выражениями, запрещенными для печати.

– Но позвольте! Какой смысл для этих… лайт-пролетариев в сквернословии? – искренне удивился скелет. – Pourquoi?[11]

– Как это pourquoi? – фыркнул Митя. – Матушка говорит: не можешь удивить талантом – удивляй эпатажем. Испытанный веками прием. А матушка – человек искусства, она в этом деле разбирается.

Костик озадаченно помолчал, очевидно, переваривая услышанное. Наконец резюмировал:

– Эстетствование в виде эпатажа… В виде брани, pardon. Допустим, это весьма любопытно. Пикантно даже, я бы сказал, – хмыкнул скелет. – Но при чем здесь мистическая карусель на Аничковом?

– А главное, что это было? – сразу загорячился Митя. – И зачем?!

Нелепость собственного поведения на набережной сильно задела его самолюбие и не давала покоя.

– А знаешь, у меня первая ассоциация была – всадники апокалипсиса! – поделился он с другом. – Вернее, какая-то злая пародия на них, что ли… Эдакое издевательское предупреждение о чем-то. О некой грядущей катастрофе, которую уже невозможно предотвратить…

– Вот сразу видно, что тебе завтра философию сдавать, – степенно заметил Костик. – Настроился на вечное. Мыслишь глобально.

– Ну ладно! – пожал плечами Митя. – Пусть я зациклился на глобальном. Тогда давай свою версию, не глобальную.

– Да все очень просто! – не растерялся скелет. – Этот самый… кукловод просто хотел пошутить. Поразвлечься. Только для экстрима. Ну в меру своей фантазии и ресурсов, конечно. Как глупый подросток – пуганул, напакостил и спрятался.

– Э-э-э-эм… Ну допустим, он так и хотел. И чего ж тогда не пуганул до конца-то? – засомневался Митя.

– Да потому что ты его вычислил! – воскликнул скелет.

– Ага! И он испугался, что отшлепаю? – хохотнул Митя.

Костик хмыкнул, но уверенно парировал:

– Ну значит, для него инкогнито важнее, чем самое удалое развлечение. По каким-то причинам. Поэтому кукловод и не захотел продолжать привлекать к себе внимание. Или к дворцу.

Митя задумался. Рассуждения Костика казались ему легковесными, зато логично объясняли поведение кукловода.

– И все же как-то запросто он свою затею свернул…

– Да потому что сразу понял, что ты опасен! Что захочешь докопаться до его личности! – заверил Костик. И хитренько добавил: – Ты ведь, ваше сиятельство, наверняка не ограничился метаньем бинокля в окно? А попытался потом проникнуть в этот самый дворец Белосельских-Белозерских? Ну, скажи честно, попытался ведь?

– Попытался… – признался Митя.

– Так расскажи! – потребовал скелет.

Стива остановил свой «Руссо-Балт» последней модели – положение обязывало! – у известного всему Петербургу высокого дома на Литейном. Когда-то здесь находился Областной суд, сожженный во время Февральской революции. В начале тридцатых на его месте выстроили внушительное здание в стиле раннего романовского брутализма. Здание предназначалось для весьма серьезной организации.

Лаконичная вывеска у входа гласила: «Управление службы НН».

Служба была призвана защитить город и Санкт-Петербургскую губернию от двух традиционных глобальных угроз… Нет,