Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

— Разбойные, — хрипло произнёс возница севшим голосом.

С обеих сторон высыпали люди, одетые и вооружённые кто чем. К нашей телеге подскочили два бородатых мужика в сермягах, перепоясанных верёвками. У одного в руках было короткое копьё, а у другого — топор на длинном топорище. Не обращая на нас внимания, они кинулись к телеге и стали торопливо рыться в вещах. В голове каравана раздались крики, звон железа. Чей-то громогласный голос, покрывая весь шум драки, вещал:

— Охрану круши и отсекай!

Удивлённый беспечностью разбойников, напавших на нас, я ещё раз осмотрелся. На каждую телегу напали по два-три человека. Мой возчик и его женщина сидели замерев, как кролики, и изображали неживые предметы. Они, наверно, не дышали от страха.

Один из бандитов заметил Орлика и схватился за повод.

— А ну слазь! — сказал он с угрозой.

Орлик, не долго думая, укусил бандита за руку.

— Ах ты со… — Не успел он договорить, как свистнул мой кистень, и гирька обрушилась на его голову. Бил я со всей силы, учитывая, что бандит был в шапке. Он без звука свалился вперёд, выронив копьё. Второй замешкался от неожиданности, пытаясь нащупать топорище, но я быстро соскочил на телегу, одновременно нанося удар в голову. Осмотрелся. Впереди шла нешуточная схватка. Охрана побеждала. Обученные воины без особого труда справлялись с бандитами, но те давили числом.

Двое бандитов на последней телеге, разбив голову вознице, перевернули содержимое. Тряпьё, мешки с овсом и еще что-то. Не найдя ничего интересного, они обернулись в мою сторону. И замерли.

Увидев лежащих подельников, ближний перехватил дубину — тяжёлую, окровавленную — и осторожно двинулся к нам. Я не стал ждать. Движением руки намотал ремешок кистеня и закрепил гирьку. Взял удобней древко сулицы. Дыхание ровное. Руки не дрожат.

Заметив моё «неправильное» поведение — отсутствие страха на лице, спокойный взгляд — бандит замедлил шаг. Что-то дрогнуло в его глазах. Он оценивал. Просчитывал. И, кажется, впервые за сегодня ему стало не по себе.

Второй, уловив перемену обстановки, с тревогой в голосе громко зашептал:

— Вторуша, тикать надобно. Не сложилось. Наши отходят в лес.

Немного подумав, первый согласился с напарником и развернулся, чтобы скрыться в лесу. Не долго думая, я достал свой универсальный топорик. Лезвие блеснуло на солнце — короткий взмах, и топорик ушёл в полёт. Бросок был точным: я попал, но не лезвием, а обухом. Результат всё равно был положительный — бандит запнулся, будто споткнулся о невидимую корягу, и рухнул лицом в грязь. Второй, видя, что я соскочил с телеги и бросился вперёд с сулицей наперевес, дал стрекача, бросив подельника. Только треск веток выдал направление его бегства.

Я подскочил к лежащему бандиту. Жив. Грудь тяжело вздымается, из горла вырывается хрип. Срезав верёвку с его пояса, я крепко стянул ему руки за спиной. Для надёжности вытащил из телеги ещё одну верёвку и связал ноги. Пленник дёрнулся, попытался что-то прохрипеть, но я уже не обращал на него внимания.

Возница был мёртв. Бандит размозжил ему голову. Старик лежал навзничь, уставившись в небо невидящим взглядом, и кровь его медленно пропитывала мешковину. Я поднялся, вытер руки о штаны и огляделся. Лес молчал. Лишь где-то далеко, за деревьями, ещё хрустели ветки под ногами убегающих разбойников.

Оживший возница моей телеги быстро метнулся в голову каравана. Я же, не церемонясь, обыскал связанного разбойника. На его ругательства я не обращал внимания, но когда он начал слишком громко голосить, резко ударил его ногой в голову. Аграфена, со страхом наблюдавшая за мной, только ойкнула и прикрыла рот рукой. Ну ещё бы: подросток убил двоих бандитов, а третьего взял в плен. Душегуб высокородный, а кто ж ещё. Поэтому она старалась не привлекать к себе внимания. Ничего путного у бандита не нашлось. Я аккуратно прощупал убитого возницу. На шее — кожаный шнурок. Потянул и вытащил небольшой кошель. Заглядывать внутрь не стал, сунул к себе за пояс.

Вернулся возбуждённый возница.

— Боярина поранили. Здоровенный разбойник ошеломил его дубиной по голове.

Возница с ожиданием смотрел на меня.

— А… Ты ж по-нашему не разумеешь. — Он махнул рукой и стал рассказывать Аграфене последние новости. — Я Ракше сказал, что Эфиоп разбойника в полон взял. Счас приедет.

Действительно, вскоре подъехал Ракша в сопровождении двух стражников.

— Искандер, где полоняник? — Ракша был явно чем-то расстроен.

— Так вона лежит, повязанный. — Указал вездесущий возчик.

Стражники подняли связанного пленника. Он весь был перемазан грязью и угрюмо смотрел на Ракшу.

— Ну чего зыркаешь, морда разбойничья? Ничего, сдам тебя в разбойный приказ — там будешь буркалами зыркать. — Зло высказал Ракша.

— Боярина ранили, — сказал он мне. А потом, сообразив, что я не понимаю, махнул рукой.

— Ракша⁈ — окликнул я его и пнул труп одного из разбойников, изобразив на лице немой вопрос.

Ракша задумался, потом устало махнул рукой:

— Да делай что хошь.

— Нет! — коротко бросил я. Показал пальцем вокруг шеи и кивнул на деревья.

— Повесить хочешь… А чего, пущай люди видят, что разбойников наказали.

Ракша развернул лошадь и поехал в голову каравана. Стражники, развязав пленному ноги, потащили его за собой.

— Слышь, Эфиоп, дозволь одёжу забрать. — Возница осторожно тронул меня за рукав.

Я посмотрел на него. Он указал на зипуны убитых мной бандитов. Я кивнул, но внимательно следил, пока он раздевал трупы. Когда возница стал снимать лапти и обмотки с одного из них, выпали три монеты — больше московской копейки. Я протянул руку, и возница со вздохом положил деньги мне в ладонь. Новгородки, вдвое крупнее московских. Хоть что-то.

Когда караван тронулся дальше, я увидел по левую сторону семь повешенных разбойников. Один из них был настоящим гигантом — на две головы выше висевших рядом подельников. Именно он и свалил боярина.

Из наших стражников один был убит из самострела, трое легко ранены. Пронину повезло: удар пришёлся вскользь, и шлем спас его от неминуемой смерти. Но гигант всё равно достал его — трое стражников буквально истыкали разбойника копьями и стрелами, прежде чем тот рухнул.

Пронин получил сильнейшее сотрясение и лежал в повозке, периодически впадая в забытьё. Когда он приходил в себя, то стонал — глухо, сквозь стиснутые зубы, — и пытался приподнять