Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

Подъехал Ракша — раздавал распоряжения воям и караванщикам.

— Побили семерых воев, трое поранены. Из выкупа побито трое, две бабы пропали. Ногаев двенадцать убито, сколько поранено — точно не ведомо. Поймали трёх лошадей, ну и Эфиоп жеребца отхватил. По всему видать, он ногайского командира свалил.

— Думаешь, Эфиоп и вправду ногайца свалил? — спросил Пронин.

— Не сомневайся, Иван Фёдорович. Он это. Удар сулицей не сильный был — силёнок не хватило. Ежели бы вой с такого расстояния метнул, так голову насквозь пробил.

Пронин задумался.

— Так далее что скажу, Иван Фёдорович. Этот Эфиоп одарил казачков своей добычей. Матвею — саблю, Охриму — лук со стрелами, а Сулиме — доспех кожаный. За своё спасение.

— Да ты что… — искренне удивился Пронин.

— Вот так взял и отдал свою добычу. Я вскользь глянул — знатные вещицы. Продать всё — хорошая деньга получилась бы. — Хмыкнул боярин.

— То-то и оно, Иван Фёдорович. Потому как вел себя Эфиоп понятно, что воинскому делу обучали, да и страха не выказал. Убил матёрого воя. Ногаец, конечно, не ожидал такой прыти от мальца, но всё же. Вона посмотри на мужика крестьянского али холопа какого — все кинулись прятаться да разбегаться. Никто не помыслил противиться татарве, а этот в бой вступил и даже не поморщился, когда кровь пустил татарину. Выходит, не впервой ему глядеть на это.

— Выходит что так. — Пронин задумчиво посмотрел на Ракшу.

— Воев стрелами посекли, двоих зарезали. Тех кто в карауле стояли. — Закончил доклад Ракша.

— Ты вот что, Ракша, поторопи людей. Наших схороните и трогаем. Не дай боже ногайца вернуться. Ещё пара переходов и застава наша будет. Али дозорный отряд повстречаем.

— Исполню Иван Фёдорович. — поклонился Ракша.

— Давай поспешай Ракша, как до заставы доберёмся всех воев от души отблагодарю.

Через два часа караван двинулся дальше.

Я ехал на своём жеребце, которого назвал Орликом. Не чувствуя на себе привычной тяжести, конь всё рвался ускориться, но, сдержанный моей жёсткой рукой, повиновался беспрекословно.

— Хороший конь, — сказал Матвей, пристраиваясь рядом.

— Что дальше делать будешь, Искандер?

Я неопределённо пожал плечами.

— В Москва ехать, — наконец ответил я.

— У тебя что, в Москве знакомцы али родня? — спросил Матвей.

— Нет никто. Сам буду жить.

Некоторое время ехали молча. Потом Матвей тихо сказал:

— Ты держись боярина Пронина, Ивана Фёдоровича. Не знаю, кто он на Москве и как стоит там, но всё равно боярин — он и есть боярин.

— Я слуга нет, нет холоп, — старательно выговорил я.

— Самому тебе не выжить в Москве, Искандер, — вздохнул Матвей.

Моё пребывание в караване было свободным. После нападения на караван и убийства командира отряда ногайцев я стал независимым и находился в своей воле. Почувствовав себя достаточно восстановившимся, я наметил план занятий. Утром, когда караван выступал в дорогу, я бежал впереди него, совершая кросс в километров десять. Бежал, не напрягаясь до предела. Орлик следовал за мной, как собака, то обгоняя меня, стоял и ждал, когда я догоню его. Он воспринимал всё как игру. Пробежав определённую дистанцию, я после краткого отдыха делал силовые упражнения и растяжку. Потом медленно проделывал весь комплекс, который разработал для меня тренер по рукопашке. Три удара рукой, три удара ногой и три удара для души. Приходилось отрабатывать и вырабатывать автоматизм и резкость. Своим новым телом я был доволен. Чувствовалось, что ранее им занимались, и моторика, непривычная для меня, порой явно давала о себе знать. Пришлось вдумчиво комбинировать и сплетать их. Вырезал из чахлого деревца подобие сабли, тяжёлой и крепкой, стал восстанавливать фехтование, которое в прошлой жизни у меня было хорошо поставлено. Конечно, у меня был навык спортивного фехтования, но всё же не на пустом месте начинать. Нужен был хороший напарник-саблист. Ну и естественно, мне не хватало сил фехтовать полноценной саблей. Как-то раз за мной увязались казаки — шли передовым дозором. С любопытством поглядывали, как я бегаю, разминаюсь и упражняюсь с палкой-саблей.

— А давай со мной! — с азартом выпалил Охрим, соскакивая с коня и выхватывая саблю.

— Ты чего удумал, дурень? — насторожился Матвей. Сулима же продолжал нести службу, зорко оглядывая окрестности.

— Так я сторожко, Матвей.

Встали в стойку. Охрим легонько ткнул кончиком сабли в мою палку. Я ответил, поймал его клинок и, не отпуская, ринулся вперёд. Дошёл до самой гарды и полоснул по правой руке, отскочив в сторону.

— Ой! — только и успел вскрикнуть Охрим.

Пауза — и громкий хохот Матвея.

— Ну, Искандер, ну удивил! Чего мух ловишь, Охрим? Что, съел от малого? — заливался Матвей. — Вот так же и татарин не ждал от мальца прыти. Теперь валяется голяком у дороги.

— Так я не во всю силу, понарошку, — покраснел Охрим. — Силён, однако, Искандер. Учили сабельному бою?

Я кивнул. Казаки, видно, не больно-то привычны к сабельному бою на ногах. Их сила — в рубке, где многое решает сила и точность удара. В пешем бою подготовка у них слабовата. Да и Охрим как поединщик был не ахти. Его стихия — лук. Тут он мастер, каких поискать. Потому я и подарил ему лук.

Показалась голова каравана, и казаки двинулись дальше. Я дождался обоза и пристроился рядом со своей телегой.

— Слышь, Эфиоп, продай одёжу!

Агафья выстирала татарскую одежду, и та вместе с сапогами лежала в телеге. Я сделал вид, что не понимаю. Возница схватил свёрнутый тюк, прижал к груди и протянул ладонь — три копейки, московки, всадник с саблей.

Я покачал головой.

— А сколько просишь? — загорелся возница.

Я показал пять.

— Ишь ты, Эфиоп чёртов! За эту дрянь — пять копеек! Да ты рехнулся! — возмутился возница.

Я ткнул пальцем в сапоги — целые, добротные.

— Ну и чего? Ношеные! Вона скоро дырка будет, — он принялся тыкать в подошву.

Я улыбнулся и снова показал пять.

Выдав гневную тираду, сопя и кряхтя, возница отсчитал мне пять московских копеек и принялся костерить на чём свет стоит. И меня за компанию. В выражениях он не стеснялся, полагая, что я его не понимаю. А он явно не продешевил. Из добротной материи шароваров вышло бы двое штанов, да и рубаха была не затасканная. После стирки одежда выглядела вполне пристойно. Сапоги — почти