Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

Он шевельнул плечом, будто стряхнул что-то невидимое:

— Не… — протянул и ухмыльнулся.

Алёна глянула на меня: «Даже не думай».

«Ладно», — ответил одним взглядом и махнул я рукой. Не всё же мне вперёд лезть.

Мы свернули туда, где торчал высокий столб — смазанный то ли маслом, то ли салом, гладкий, как стекло. На верхушке висел мешок, а зазывала орал так, будто без него ярмарка не состоится:

— Кто доберётся — тому платок шёлковый! Кто смелый, кто ловкий? Подходи, не робей!

Машка тут же подпрыгнула:

— Гриша, давай! Давай!

Ну а что — за дивный платок можно и попробовать. Да и повеселиться чутка, зря, что ли, сюда приехали.

— Добре, — сказал я, улыбнувшись. — Попробуем.

В черкеске лезть — только позориться. Я отошёл в сторонку, быстро скинул черкеску и бешмет, оставшись в рубахе да штанах, ремень ослабил, одежду с кинжалом сунул Аслану в руки:

— Держи. И за Машкой глядите.

Потёр ладони снегом, потом обтер о сухую ткань — чтобы хоть как-то цепляться. Подошёл к столбу, положил на него руки и понял: будет непросто.

— Щас сальце тебе спуск даст! — крикнули из толпы.

Я не отвечал. Вдохнул и полез. Не всей ладонью — пальцами, костяшками, короткими рывками. Колени и внутренняя сторона голени работали вместе с руками: прижал — подтянулся — снова прижал. Главное — не лечь телом на столб, а то поедешь вниз, будто по льду.

Снизу кто-то свистнул:

— Гляди-ко, малец! Похоже, доползёт!

Я только зубы сжал и упрямо двигался дальше.

Наверху ухватился за перекладину, подтянулся — снял мешок. Спустился уже под шум и улюлюканье толпы. Машка кинулась ко мне, будто я ей не платок, а коня выиграл.

— Любо! Наш Гришка самый сильный!

— Ловкий, — поправил Аслан и с уважением кивнул.

Я протянул платок Алёне. Она провела пальцами по ткани, улыбнулась:

— Вот здорово… спасибо, братец.

Настроение после такого ещё поднялось. Мы пошли дальше, Машка эмоционально рассказывала о моем «подвиге», и тут я увидел её. Точнее — сначала услышал голос.

— Берите, барышни, берите… ленты, платочки… кому на праздник, кому на радость…

Это была Настя.

В прошлый раз, когда я был в Пятигорске, мы познакомились случайно и мимолётно, но я несколько раз за прошедшее время вспоминал о ней с какой-то теплотой.

И вот она снова здесь, у ряда, продаёт ленты и платки, искренне улыбается людям.

— Здравствуй, Настасья, — сказал я, улыбаясь.

Она обернулась. Секунду смотрела, будто не узнала, потом глаза расширились:

— Господи… Григорий? Ты ли это?

— Вот он я, самый, как видишь, — чуть смущённо ответил я.

Настя улыбнулась той самой своей милой улыбкой. И я в этот момент пожалел, что мне сейчас всего тринадцать, а не побольше. Ну да ладно, глупостей творить и девушке жизнь портить я не собираюсь — зато скрасить её день вполне в моих силах.

— А я думала, ты уж и не приедешь… — сказала она и осеклась, глянув на Алёну с Машкой.

— Это моя семья, — сразу сказал я. — Алёна. А это — Машка. Маш, это Настя.

Машка внимательно на неё посмотрела и выдала:

— Здравствуйте. А у вас ленты очень красивые!

Настя рассмеялась:

— Спасибо, милая. Хочешь — выбери.

— Можно? — Машка тут же повернулась ко мне.

— Можно. Только одну.

Она, конечно, выбрала красную.

Настя завернула Машке ленточку.

— Теперь я самая нарядная в нашей станице буду! — заявила Маша, гордо подбоченившись.

— Самая, самая, — хохотнула Алёна.

И мы все рассмеялись.

Настя оглянулась на лавку, махнула соседке по ряду и попросила приглядеть минутку. Та кивнула, и Настя, будто девчонка, выпорхнула из-за прилавка.

— Что вам показать? — спросила она. — Тут сегодня такие представления… Вон там Петрушка, дальше канат натянут, ещё говаривали, акробаты будут.

— Туда, где Машке весело, — сказала Алёна.

И мы двинулись к балаганам.

У первого за ширмой — Петрушка. Нос кривой, колпак, палка, голос весёлый и задорный. Он ругался с «немцем», бил «городового» и читал смешные четверостишия. Машка хохотала до слёз, даже Алёна, прикрыв рот ладонью, хихикала.

Я же, глядя на Настю — как она смеётся, радуется, — чувствовал всем сердцем что-то тёплое, родное. Тянуло к этой девчонке, иначе не скажешь.

Мы дошли до места, где был натянут длинный канат. Двое тощих, как жерди, парней ступили на него без всякой страховки и пошли навстречу друг другу, сажени на полторы над землёй.

Народ ахал, кто-то крестился. Они же ещё и подзадоривали публику: то «теряли» равновесие, то вставали в опасные позы. Машка, забыв про пряник, пялилась, открыв рот:

— Это ж как так?.. — шептала она.

У одного ряда зазывала приглашал «удальцов» метать ножи в круг на бревне. Приз — кожаный ремень с бляхой.

— Аслан, — кивнул я джигиту, — проверь себя. Не зря же мы во дворе доски портим.

— Это можно, — без лишних разговоров шагнул тот к зазывале.

Ему протянули три простых ножа. Он для начала проверил баланс, поморщился, а потом по знаку зазывалы все три полетели в красный круг. Скорость была такая, что третий ещё не воткнулся, когда последний уже летел в цель.

Народ загудел, кто-то присвистнул. Зазывала только рот раскрыл. Настя, стоявшая рядом, захлопала в ладоши:

— Ну ты, Аслан, и даёт! — выдохнула Машка. — Будто богатырь из сказки!

Аслан скромно улыбнулся, получил обещанный ремень и вернулся к нам.

И в какой-то миг мне вдруг показалось, что я обычный человек. Будто и мне, как всем вокруг, доступны нормальные человеческие радости.

…Вылетели из головы все эти чёртовы Рубанские, Жирновские, Рочевские, Студёные и иже с ними. В компании близких людей я наконец расслабился.

Ровно на минуту.

Потому что толпа — это как живой организм, и увы, не всегда здоровый. С больными клетками, новообразованиями и опухолями. И чем больше толпа, тем выше шанс, что слабые места дадут о себе знать.

Слева кто-то завопил дурниной, будто ему ногу отрезали. Потом раздался второй крик, уже злой. Толпа качнулась, словно волна.

— Машка, ко мне, — резко сказал я и потянул ребёнка за рукав, прижав к себе.

Алёна напряглась. Настя, стоявшая рядом, перестала улыбаться в ту же секунду.

— Началось… — выдохнула она и машинально шагнула ближе к прилавку.

Я успел увидеть причину: у