Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

— И что вы предлагаете? — спросил я.

— Я предлагаю выход, — сказал он. — Вы приносите клинок, я выполняю свою миссию. А взамен даю вам одно имя — того, кто стоит за этими поисками. Одно лишь потому, что других я не знаю.

— И вы думаете, я вам поверю?

— Нет, — он покачал головой. — Но вы придете, потому что другого пути узнать правду о клинке у вас нет.

Он наклонился вперед, считывая эмоции на моем лице:

— Вы не в том положении, Григорий, чтобы диктовать условия, — и из-под пледа, накинутого на подлокотник кресла, появился револьвер. На меня смотрел ствол знакомого Лефоше.

Я вздохнул, откинулся в кресле:

— Тогда прекращайте ломать комедию, Иннокентий Максимович, — сказал я. — Шашки у меня с собой, разумеется, нет. И вам ее не найти, даже если прямо сейчас нажмете на спуск.

Рочевский замер на секунду, затем широко улыбнулся, показав оскал:

— А ты смелый, щегол, — сказал он. — Смелый, но глупый! Неужели думал, что такие люди, как я, останавливаются перед чумазыми недорослями? — он хлопнул в ладони.

Из соседней комнаты шагнул верзила. Видать, входов в дом несколько. Бугай встал у двери, сложив руки на груди. Я еще раз удивился их размеру.

— Видите ли, — продолжил Рочевский, — я не привык рисковать.

— Я тоже, — ответил я.

Я огляделся и понял — спектакль окончен. Все эти разговоры, намеки, полуулыбки были не про «договориться». Это была прелюдия. Он тянул время и наслаждался моментом. Зачем — до конца еще не понимал, но ясно было: мирно не разойдемся.

Ствол французского револьвера по-прежнему смотрел мне в грудь. Одно нажатие на спуск — и всей истории конец. Но пока это точно было не в его интересах.

Я прокрутил в голове варианты. Их было мало и все так себе. Тогда потянулся мысленно к Хану. Он был моей страховкой снаружи.

Успел только послать картинку, как он пикирует и врезается в окно — не сильно, лишь чтобы пошуметь.

Через пару мгновений за спиной Рочевского раздался глухой, резкий удар. Хан врезался в оконное стекло, приложившись клювом и грудью. Стекло задребезжало, треснуло, но не рассыпалось. Кажется, воздушная разведка при этом не порезалась — и слава Богу.

Рочевский вздрогнул всем телом и инстинктивно обернулся. Рука с револьвером дернулась — прицел сбился.

Этого мгновения хватило. Ремингтон оказался у меня в руке мгновенно.

Я стрелял навскидку, почти не целясь, поэтому дважды — чтобы наверняка.

Первый выстрел пришелся в кисть. Иннокентьевич не успел ни выпустить Лефоше, ни заорать, когда второй угодил туда же.

Клешню его от двух попаданий разворотило в хлам.

Пальцы, кости, кровь — все это разлетелось в стороны, будто по руке ударили кувалдой.

Крик, больше похожий на визг, заполнил комнату. Рочевский стал медленно сползать с кресла на пол, воя и прижимая к груди окровавленный обрубок руки.

Верзила у двери среагировал мгновенно. Рванул ко мне, преодолевая пару шагов одним прыжком. На нем — грубый армяк, подпоясанный ремнем, поверх — короткая овчинная безрукавка. За доли секунды он вытащил из-под полы нож.

Я успел только перевести ствол на него и высадить оставшиеся четыре патрона, так же навскидку: грудь, снова грудь, в живот, а последний уже не разглядел, потому что в дыму оказался. Но остановить такую махину этим было сложно.

Он все равно летел на меня по инерции, словно ему все равно, сколько в нем лишних отверстий.

Вскочить с кресла я не успевал. Спина упиралась в спинку, ноги — под столом, а на меня неслась эта семипудовая туша. Оставалось только вытянуть правую руку навстречу и ждать столкновения.

Пальцы коснулись его колена — и в тот же миг шкаф переместился в мой сундук-хранилище. Меня тут же накрыло — голова закружилась, как бывало уже не раз. К горлу подкатила тошнота. Я быстро достал фляжку с водой, сделал пару больших глотков. Портить Рочевскому ковер я передумал.

Пустой Ремингтон сменил на револьвер Готлякова и откинулся в кресле, стараясь выровнять дыхание.

Передо мной, прямо на полу, сидел Максим Иннокентьевич Рочевский.

Глаза круглые, ошарашенные, уже не похожие на надменного ученого-аристократа или кем там он себя считал. Передо мной был жалкий, испуганный, ноющий человек. А по запаху, исходившему от него, я понял, что он еще и обмочился. Вероятно, в тот момент, когда его звероподобный мажордом канул в никуда прямо на глазах.

Он прижимал к груди культю и поскуливал сквозь зубы, а я смотрел на это непотребство и прикидывал, что именно мне нужно из него вытянуть.

* * *

Я шел в сторону постоялого двора, а где-то за спиной разгорался пожар. Ничего страшного — выгорит только один дом. У соседей — каменный, да и стоит он далеко. А на сквер огонь в феврале перекинуться не должен.

Рочевского я убил не сразу — сперва как следует поспрошал. Привязал к креслу ремнями, что нашел в комоде: туго, по рукам и груди, чтоб не дергался. Культю перетянул тряпкой, чтоб не истек раньше времени.

— Ну что, Иннокентий Максимович, — сказал я спокойно. — Ваша версия театральной постановки закончилась. Теперь режиссер — я, и сценарий мой. Кто заказчик, уважаемый?

Он поначалу попытался юлить, но, поняв мой настрой, а также увидев, как я поднял руку — и на пол из ниоткуда вывалилось тело бугая, — поплыл.

— Рубанский, — выдавил он.

«Вот и приехали», — подумал я тогда.

Сам Рочевский, по его словам, всего лишь «посредник», главным в дуэте был Шнайдер. Якобы именно он все и решал с Рубанским, а Рочевскому оставалось «исполнять поручения» да «держать связь».

— А откуда поручения? — спросил я.

— Через Шнайдера… — прохрипел он. — Он… он сейчас в Ставрополь уехал. С докладом. К Рубанскому… Я… я не знаю больше ничего! Клянусь!

Час от часу не легче.

Значит, этот «ученый» прямо у меня перед носом — всего лишь очередная гребаная прокладка. Сколько их за полгода я уже повидал, скоро считать перестану.

Но кое-что полезное Рочевский все-таки сделать успел. По крайней мере, под угрозой повторить судьбу своего мажордома Петра он начал рассказывать про тайники.

Их оказалось три.

Первый — за фальшпанелью внизу книжного шкафа. Там лежали кредитные билеты. Пересчитал прямо на столе — шестьсот пятьдесят рублей.

Второй — в облицовке камина,