Заговор - Денис Старый
А ещё упоминание Кутузова, почти что командующего петербургским гарнизоном, способно вразумить.
Рибопьер посмотрел на меня, затем на толпу бывших арестантов. По выражению его лица я понял, что он прекрасно догадался, зачем и почему я так громко объявил о поручении. Камергер медленно поклонился, на этот раз с куда большим уважением, чем прежде, и направился прочь.
Я проводил его взглядом.
Вот ведь какая штука. Ещё недавно этот человек сидел в крепостном каземате по воле государя, а теперь тот же самый государь поручал ему искать сторонников. Причём сам камергер пока, по всей видимости, не понимал, чему больше удивляться: неожиданной свободе или тому, что император разговаривает с ним как с разумным человеком.
Между тем ворота крепости уже открыли для отдельных посетителей. Внутрь проходили люди, некоторые в церковных рясах, видимо, по зову настоятеля собора. Их сопровождали солдаты, внимательно проверявшие каждого. Я видел, как один из священников остановился возле ворот, долго крестился, глядя на собор, а затем поспешил дальше, прижимая к груди какую-то сумку.
Что ж, наше противостояние продолжается.
И чем больше людей сегодня узнает, что император Павел жив, действует и имеет поддержку, тем труднее будет заговорщикам объяснить, почему они объявили его мёртвым.
* * *
Санкт-Петербург. Васильевский остров.
12 марта 1801 года. Утро.
Трактирщик Гумберт смотрел на двух людей, стоявших напротив него, и почти не моргал. И это несмотря на то, что за всю минувшую ночь практически не сомкнул глаз. Он знал, что в городе происходят какие-то очень важные события, но совершенно не представлял, чем всё должно закончиться. А потому ещё вечером нанял охрану для своего питейного заведения на Васильевском острове. Деньги пришлось заплатить немалые, но собственная жизнь и сохранность имущества стоили куда дороже.
Теперь же выходило, что неприятности явились не с улицы, а непосредственно в его трактир.
— Господа, так от чьего имени я должен выставлять бочки с пивом и вином? — растерянно спросил он, переводя взгляд с одного посетителя на другого. — И для кого жарить мясо? Вы уж определитесь, ради всего святого! Мне ведь людей кормить, а не государственные дела решать! Деньги принесли оба.
— Ты ополоумел? Перед тобой поручик гвардии! — возмутился один.
Перед ним стояли поручик Семёновского полка и младший унтер-офицер гарнизона Петропавловской крепости. Причём последний смотрел на офицера так, как солдат по всем правилам воинской службы смотреть на своего командира совершенно не должен. В этом взгляде был вызов. Почти ненависть. А как ещё смотреть на предателя? Особенно если у тебя самого имеется поручение от государя императора?
Они пришли почти одновременно и говорили практически одно и то же. Нужно выставить угощение для народа, приготовить мясо, вынести бочки с пивом и вином, объявить, что всё это делается по высочайшему повелению самого императора.
— Павла.
— Александра.
Они почти одновременно сказали.
Только вот младший унтер-офицер появился немного раньше. А затем стоял некоторое время в стороне и слушал, как поручик отдаёт те же самые распоряжения, но уже от имени совершенно других людей.
И всё это время размышлял, что ему делать.
Сложно переступить через субординацию, через дисциплину, которую в русской армии вбивали палками. Сложно, если только поручение тебе не дал сам государь. Если только ты не собираешься возвыситься и умом ли, чутьём ли не понимаешь, какой великий шанс тебе выпал. Такой, какой не каждому за всю жизнь случается.
— Пошёл прочь, солдат! — приказал поручик, усмехнувшись. — Или шпицрутенами получишь, подлец.
Он был совершенно уверен, что субординация, вбитая в этого человека с первых дней службы, непременно подействует. Ну не может же какой-то младший унтер-офицер ослушаться поручика! Тем более при посторонних, в приличном трактире, где даже хозяин уже начал понимать, кто здесь старший.
Но Корейкин не двинулся с места.
— Я первым пришёл, ваше благородие, — произнёс он, стараясь говорить спокойно. — И приказ у меня от самого государя. Отступиться не имею возможности.
— От какого ещё государя? — Поручик презрительно усмехнулся. — Ты что, совсем умом повредился? Государь, этот сатрап и тиран, умер. Теперь другие распоряжения. А ты ступай, пока я тебя под арест не отправил.
— Жив государь, — упрямо ответил Корейкин. — Сам видел. И приказ его слышал.
Трактирщик почувствовал, как у него по спине пробежал холодок. Он уже слышал самые разные слухи. Одни уверяли, что император скончался от удара. Другие говорили, что его убили. Третьи клялись, будто Павел Петрович жив и укрылся в Петропавловской крепости. Но до сих пор всё это были только разговоры. А теперь перед ним стояли два вооружённых человека, каждый из которых требовал одного и того же, но от имени разных властей.
И Гумберт прекрасно понимал, что в такой ситуации можно лишиться не только вина, пива и мяса, но и собственной головы.
— Пошёл вон! — уже откровенно злился поручик.
Младший унтер-офицер Корейкин тяжело дышал. Его ноздри расширялись, из них вырывался пар, потому как трактир ещё не успели достаточно протопить. Впрочем, возможно, внутри этого человека уже разгорелся такой огонь, что даже в самой жаркой бане пар всё равно исходил бы из его ноздрей.
Он смотрел на поручика и понимал, что сейчас решается нечто куда более важное, чем судьба нескольких бочек вина. Если офицер сумеет добиться своего, народ будет пить за здоровье нового государя, которого Корейкин не признавал. А если он, младший унтер-офицер, отступит, то окажется, что приказ самого Павла Петровича для него ничего не значит.
И вот тогда Корейкин решился.
Он внезапно шагнул вперёд, выхватил нож и ударил им поручика в живот. Всё произошло настолько быстро, что ни трактирщик, ни сам офицер не успели даже вскрикнуть. Клинок вошёл глубоко, почти по рукоять. Поручик замер, с ужасом глядя на торчащий из собственного тела нож, затем медленно поднял глаза на солдата. В этом взгляде было столько изумления, что Корейкин на мгновение даже растерялся.
Офицер не попытался оказать сопротивление. Страх словно парализовал его. Или, возможно, сработал инстинкт самосохранения, заставивший отступать к выходу, подальше от человека, который только что совершил совершенно немыслимое преступление против воинской дисциплины. Человека, который был полон решимости довершить дело.
Глаза Корейкина были ровно такими же, как сегодня ночью у Николая Зубова, у Беннигсена, у других заговорщиков, которые били императора и душили его.
Поручик сделал шаг назад, затем ещё один. Лицо его быстро бледнело, губы беззвучно шевелились. Он хотел что-то сказать, возможно, приказать арестовать дерзкого солдата, но вместо слов из