Заговор - Денис Старый
Ну и «пряник» же нужен сахарный.
— А теперь решайте сами, господа, — произнёс я. — Кто останется рядом со мной и поможет подавить этот пугачёвский бунт, получит следующий чин сразу по завершении мятежа. Чин и место при мне сообразно заслугам вашим. Амнистия и моё прощение всем заключённым отныне действуют. Но тот, кто решит воспользоваться моей милостью, чтобы вновь поднять руку на законную власть, пусть знает: второго прощения не будет.
Я ещё раз оглядел собравшихся, затем повернулся и вышел за дверь.
Да, можно было приказать вновь посадить этих людей в казематы. Но сам факт того, что они получили возможность уйти, уже работал на меня. Кто-то обязательно расскажет о произошедшем родственникам, знакомым, сослуживцам. Кто-то отправится к заговорщикам, и это тоже неизбежно. Однако даже такие люди будут вынуждены признать, что государь лично объявил им свободу и не потребовал за неё немедленной присяги.
А значит, теперь каждый из них должен будет сделать выбор самостоятельно.
Да и слова прозвучали такие, какие прежний Павел, наверное, никогда бы не произнёс. В них была надежда на то, что я стану другим. Ну и сам факт того, что я жив, тоже, как мне казалось, должен был изрядно повлиять на настроения.
— Государь! Ваше императорское величество! — донеслось за спиной.
Ко мне поспешил Рибопьер.
— Да, мой друг? — ответил я, намеренно смутив его таким обращением.
Он даже остановился. Возможно, на мгновение забыл, что именно хотел сказать. Некоторое время камергер смотрел на меня так внимательно, что я уже начал опасаться, не собирается ли он сейчас объявить, будто царь ненастоящий. И ведь объяснить происходящие перемены в поведении Павла ему будет непросто.
— Ваше императорское величество, я никогда не участвовал ни в каких заговорах против вас, — наконец произнёс он. — Я всегда был против Палена. И то, что вы сейчас сказали, лишь подтверждает то, о чём я прежде пытался вам говорить.
— И что же вы хотите сказать, мой камергер? — спросил я. — Весьма рассчитываю, что не придётся говорить о вас как о бывшем камергере. Ну, если только вы не сослужите мне такую службу, которая будет достойна повышения.
— Не за чины служу вам, ваше императорское величество.
— Не только за них, друг мой. Но ведь весьма разумно, когда достойный человек сам желает возвыситься и стремится к повышению в чине. Вы стремитесь?
Я лукаво прищурился, стараясь придать лицу располагающее выражение.
— Если ваше императорское величество сочтёт нужным, — словно выдавил из себя Рибопьер.
— Вы, кажется, хотели мне что-то сказать? — подтолкнул я его к разговору.
Человек этот вряд ли был предан мне целиком и полностью. Некоторые сомнения, возможно, даже не мои, а отголоски сознания прежнего Павла, не позволяли относиться к нему с полным доверием. Но сейчас мне требовались не только безусловно верные солдаты. Нужны были и люди, умеющие разговаривать, убеждать, находить общий язык с теми, кто ещё вчера считал государя своим врагом.
— Я хочу уйти, ваше императорское величество, — произнёс Рибопьер и тут же поспешил добавить: — Но, чтобы вы правильно меня поняли, уйти не для того, чтобы предать вас. Боже упаси! Я желаю поговорить с людьми, которые графа Палена не любили и считали его… Простите, ваше величество, это ведь было ваше решение назначить его на столь важный пост, но многие тогда усомнились…
— Errare humanum est, — философски произнёс я. — Человеку свойственно ошибаться. А я хоть и император, но не претендую на божественную непогрешимость. И не собираюсь богохульствовать, стремясь стать самим Господом Богом. Но глуп тот человек, который не может осознать собственные ошибки и не пытается их исправить. Вы же меня глупцом не считаете?
Вопрос получился провокационным. Рибопьер задумался, причём настолько явно, что я едва не рассмеялся. А потом поймал себя на мысли, что если бы он вот так замешкался перед прежним Павлом, то наверняка вновь отправился бы в казематы. Причём, возможно, уже без всякой надежды на освобождение.
Но я не он. Хотя определённых усилий мне стоило побороть эмоциональный порыв, вдруг поднявшийся из глубин сознания. Словно кто-то внутри настойчиво требовал немедленно поставить зарвавшегося камергера на место. И это ощущение было настолько неприятным, что я даже невольно сжал кулак.
— Ваше императорское величество, так вы позволите мне покинуть вас? — спросил Рибопьер, так и не ответив на вопрос о моей глупости.
За нашим разговором уже наблюдали другие бывшие арестанты. Четверо офицеров отделились от общей группы и, словно крадучись, то и дело оглядываясь назад, направились к выходу из крепости. Они явно ожидали, что кто-нибудь сейчас окрикнет их, направит в спину ружьё или просто прикажет вернуться. Но часовые не препятствовали. И это обстоятельство, судя по лицам остальных заключённых, производило куда большее впечатление, чем все мои обещания.
Что ж, не может быть большого стада без того, чтобы в нём не нашлось несколько паршивых овец. Хотя, возможно, эти четверо просто не поверили мне. И, если подумать, имели для этого определённые основания.
Но нарушать собственное слово я не собирался.
— Глупцы, ваше величество, — негромко произнёс Рибопьер, проследив за уходящими. — Они заблуждаются.
— Возможно, друг мой. А возможно, просто слишком хорошо помнят прежние обиды, — ответил я. — Хорошо, я отпускаю вас. И не стану считать, что ваш уход означает выбор в пользу преступников.
Сказал и уже прекрасно понимал, что этот человек, где-то хитрый, а в какой-то степени, как выразились бы в будущем, коммуникабельный, обладает немалыми связями при дворе. Он вхож в лучшие дома Петербурга, знаком со множеством влиятельных людей. А именно такие связи мне сейчас были необходимы. И если Рибопьер действительно намерен использовать их в мою пользу, это может оказаться полезнее целой роты солдат.
— Постойте! — окликнул я его, когда камергер уже направился к выходу. — Вы должны выполнить ещё одно моё поручение. Знаю, что вы имели общение с Кутузовым. Поговорите с ним. Не хотелось бы, чтобы столь славный генерал оказался не на той стороне. И передайте, что государь помнит его заслуги перед Отечеством. И ужин тот, что был вчера, тоже не забыл. Он — верный сын Отечества нашего.
Я произнёс это нарочито громко, чтобы остальные бывшие заключённые, наблюдавшие за результатом нашего разговора, поняли: если камергер и покидает крепость, то делает это по моему поручению. Иначе кто-нибудь непременно решит,