Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

— Ась, дядька Никодим? Чего стряслось-то?

— Вот держи бумагу, дуй в правление, в Горячеводскую. Передашь атаману Клюеву Степану Игнатьевичу. Все понял?

— Чего уж там… — Санька не очень довольно скривился, но записку взял. Видно было — бегать по холодку ему вовсе не улыбалось.

Девушка все это время стояла у печи, прижимая к себе корзинку.

Глаза у нее были большие, испуганные, но держалась она удивительно ровно, старалась робость не выдавать. Смотрела то на меня, то на трактирщика.

Мы вместе с Никодимом перевернули обоих дебоширов на живот и связали им руки за спиной. После этого я выпрямился и повернулся к причине неадекватного поведения двух этих бабуинов.

Она благодарно посмотрела на меня.

— Спаси вас Христос… — тихо сказала она.

— Да ладно вам, барышня, — буркнул я. — Присядьте лучше.

Она смутилась, но кивнула.

Я показал ей на столик у стены, где у меня еще чайник не остыл.

— Сюда, прошу.

Она села на краешек лавки, аккуратно поставила корзинку рядом. Руки у нее слегка подрагивали.

— Никодим Алексеич! — окликнул я. — Нам бы еще чайку. И по куску пирога с ягодой, ежели имеется.

— Сей момент устроим, — отозвался хозяин хрипло. — … и спасибо тебе, казачонок. Только… — он не договорил, махнул рукой, взглянув на распластавшихся на полу бандитов. Мол, сам понимаешь.

Я все понимал.

Чай принесли быстро. Пирог был еще теплый. Девушка взяла маленький кусочек и стала есть так аккуратно, будто воробышек клюет.

Но я видел, что она голодна — просто старается того не показывать.

— Может, шурпы вам? — спросил я. — Я вот только перекусил, и скажу вам — шурпа у Никодима Алексеича замечательная.

Она сразу мотнула головой:

— Нет… благодарю. Я… я не могу. Мне и так… — она опять смутилась, опустила глаза.

Я не стал давить.

— Как вас звать, барышня? — спросил я, чтобы перевести разговор.

— Софья, — ответила она после паузы. — Соней зовут… дома.

— А меня Григорий. Гриша.

Она кивнула и чуть улыбнулась.

— Вы… вы ведь из станицы? По говору слышно.

— Угу, из Волынской, — сказал я, жуя пирог. — А вы к Никодиму Алексеичу по делу, верно?

Соня снова прижала ладонью край корзинки.

— Да. Мама моя… она у него белье стирает. А я помогаю. Вот и принесла, — она кивнула на корзинку. — Чистые полотенца. Думала — быстро отдам и домой. А тут такое…

— Вы, Софья, не переживайте, — сказал я. — Эти, — мотнул головой в сторону, — больше вам неудобств не доставят. Думается, скоро казаки Горячеводские их заберут. А там решат, куда таких девать. Ежели грехи серьезные имеются — пойдут кандалами звякать. Ну или взашей из города погонят, это уж как атаман решит. — Я отпил из кружки терпкого чая.

— Значит, мама ваша прачкой работает? — спросил я, глядя на Софью.

— Да… — она вздохнула. — Стирает, гладит, штопает. А я помогаю, как могу.

Она тяжело вздохнула еще раз:

— Батюшки не стало… — добавила она тише. — Два года уж минуло. У него лавка на базаре была… небольшая, но доход имел. И жили справно, все в доме было.

— А после… — Софья смолкла, глянула куда-то в сторону, чуть прикусив губу. — История там такая… что лишились мы той лавки.

— Кто-то забрал? — спросил я прямо.

Она вздрогнула от такого вопроса.

— Купец один… — начала и снова запнулась. — Предложил выкупить, как батюшки не стало… мол, «женскому уму торговля не под силу», «долги там»… И… — она замолчала, пальцы сжали край платка, костяшки побелели. — Расписки долговые нашлись, будто батюшка денег взаймы брал. А мы-то и не ведали о том. Ой, и зачем я вам это рассказывать стала…— смутилась она.

Я и без продолжения понял, что произошло.

Софья подняла на меня глаза, и, кажется, испугалась, что я начну расспрашивать дальше.

— Ладно, — сказал я мягче. — Не хотите — не говорите, я не настаиваю.

Она коротко кивнула, благодарно, и вздохнула.

Я, допив чай, задумался.

Деньги ей сунуть — она точно не возьмет. Да и я бы на ее месте не взял. Некрасиво это.

А помочь по-человечески хотелось. Не знаю, что меня так зацепило, но этой милой девушке прямо захотелось прийти на помощь.

Я уже открыл рот, чтобы спросить подробности про того расторопного купца, как дверь трактира распахнулась, и в зал вместе с морозом влетел шум улицы.

Снег с сапог оббили о порог, кто-то ругнулся, и над всем этим гамом раздался зычный голос:

— Здорово дневали, Григорий!

Я повернул голову — и узнал знакомца.

Лукьян стоял в дверях, высокий, чуть сутулый, усы щеткой. За плечом еще двое Горячеводских казаков.

— Слава Богу, Лукьян, — ответил я, поднимаясь. — Быстро вы.

— Атаман велел — вот мы и здесь, — хмыкнул он, улыбнувшись, и перевел взгляд на пол. — О-о… вот эти ты нам подарочки приготовил?

— Ага, Лукьян, забирайте гостинцы. Поспрошать их надобно по делам Студеного, может, чего дельного выложат.

Никодим Алексеевич, который до этого рядом топтался, оживился, как только увидел казаков.

— Забирайте их, Христом Богом прошу, — выдохнул он. — От этих иродов житья нет. Через день, да кажный день, вытворяют тут черт-те что.

Лукьян подошел ближе, присел над Митяем, заглянул тому в лицо.

— Знаю я этого, — сказал он негромко. — Шнырь этот возле Студеного крутился, пока того не прихлопнули.

Он сплюнул в сторону.

— Да только раньше прижать их у нас не выходило, — добавил он. — А теперь по делу тебе известному, Гриша, думаю, и их прихватим. А тебя, кстати, атаман просил зайти в правление.

— Добре, Лукьян. Скажи Степану Игнатьевичу, что завтра с утра у него буду.

Казаки подняли с пола бандитов и потащили к выходу.

— Вот и ладушки, — пробормотал я, потер ладони и вернулся за стол.

Софья сидела, выпрямившись, как струна. Глаза уже не метались по углам, но тревога еще не отступила.

— Вы, Софья, белье свое передали? — спросил я, кивнув на корзинку.

Она будто только вспомнила, зачем сюда вообще пришла.

Вздрогнула, глянула в сторону стойки. Там Никодим Алексеевич распекал за что-то запыхавшегося Саньку.

— Сейчас, — сказала Софья и