Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

Но, странное дело, вернулось теперь без всяких страхов и опасений. После того как он утром понял, а недавно, расхаживая перед магазином, еще раз уверился, что его будущая находка — это ничье, что это действительно, как гриб в лесу, и что, следовательно, есть ясное открытое можно, а также и то, что никто и ничто ему не помешает (а если вдруг и помешает, то он благополучно уйдет), после того, как он во всем в этом уверился, к нему пришла та душевная легкость и определенность, которых не было за все это беспокойное время и которые при его замкнутом и самолюбивом характере теперь как бы говорили: все правильно, ты хорошо рассудил, и надо действовать…

Эта легкость — когда он шел к пляжу — быстро привела, живо представила в воображении главное, заветное и теперь уже близкое: крестик не на бумаге, а уже в руках… Тут давно были всякие предположения… Конечно, это будут не те голубые красивые, но ничего не значащие бумажки, которые однажды при нем вдруг посыпались из старого журнала. Нет, тут будет другое. И фантазия разыгралась…

Когда пришел на пляж и оказался рядом с Виктором и Клавой, его на какой-то миг смутила длинная стамеска, неудобно лежащая в кармане, но потом, когда все устроилось, мысли его вернулись к крестику, к скорому обладанию, и он плохо слушал обоих молодоженов — и Клаву с ее воркотней, и Виктора с его истуканством…

Сейчас, пока они купались, жажда, которая погнала его из Москвы, посадила на поезд и привезла сюда, теперь, когда близко было утоление ее, разгоралась все более и более, и он видел себя уже после — по дороге к Ларисе. Необыкновенное будет время! Конечно, нет нужды все рассказывать ей, но все же он даст ей понять — в чем она сомневалась, — что распорядиться богатством он сумеет умно, красиво… Против Ларисы держалось какое-то «но» (теперь он вспомнил о нем), может, потому, что она не считалась с его мнением, может, оттого, что подшучивала над его самоуважением, непогрешимостью… Нет, он докажет…

И он стал готовить эффектную фразу — он любил делать это заранее, — которая должна будет показать, насколько неправа была Лариса и насколько прав был он.

…Дмитрий Устинович дождался, когда Виктор и Клава, выйдя из воды, подошли к тенту.

— Я пойду! — сказал он, поднимаясь.

Виктор и Клава пожалели, что он не купался, и Нетёлов хмуро-усмешливо добавил:

— В командировке не раскупаешься! Все начальство разбежится, кто по обедам, кто по совещаниям. Тогда их надо будет ловить.

И, может, оттого, что вообразил себя действительно в командировке, или оттого, что можно в нем еще более укрепилось, но свой пиджак со стамеской он надел довольно свободно, ловко, и ручка стамески ничему теперь не мешала.

Надо было прожить до вечера.

И он прожил. Пораньше пообедал, по дороге домой зашел в кино — о картине потом запомнилось только, что она была цветная, — придя домой, лег спать и после вчерашнего затянувшегося разговора заснул крепко, но в восемь проснулся как от толчка, прислушался к соседней комнате — не пришел бы опять Олег со своими разговорами, — но там было тихо, и Нетёлов не торопясь встал.

К восьми сорока — к последнему уроку — он был уже на курсах.

…Всю дорогу нес в душе предстоящее. Уже не можно и не ничье держалось в памяти — в них не было сомнения, — а тот чертеж действия, который предстояло осуществить. И когда в этом чертеже дошел до последнего — до стамески, то вдруг возник один далекий вечер на текстильной фабрике, где он тогда служил.

…В клубе фабрики была встреча с судейскими работниками, и один из них — безулыбчивый, скучливый — меланхолически говорил: «…Во всех старинных романах двенадцать часов ночи считались самым безмолвным, самым глухим временем, когда совершались дела, требующие тайны. Сейчас жизнь и работа города затихают намного позже, и полночь у нас не в 12 часов ночи, а в три часа утра. В это время спят уже положительно все — в том числе и ночные сторожа и воры. Бодрствует только одна довольно шумная профессия: взломщики стен… В другое время они не могут работать, так как без стука им никак не обойтись. Кирпич — это не подушка, бесшумно его не вынешь…»

Нетёлов даже приостановился от этого воспоминания — куда, в чью жизнь, в чью профессию он хочет вступить? Но долголетнее умение, утешать самого себя тотчас подобрало доводы. Во-первых, и это главное, там чье-то, а тут — ничье, и, значит, он никакой но взломщик, а обычный, освященный веками, искатель кладов; во-вторых, и само дело другое — оно должно быть сразу под штукатуркой и, следовательно, кирпич отбивать не надо; и, в-третьих, если даже и кирпич, если, значит, стука не избежать, ну, что же, он подождет и новой полуночи — трех часов…

В класс вошел очень удачно — его и не заметили. Несколько человек, уткнувшись в конспекты, сидело за столами, а остальные сгрудились у бокового открытого окна, выходящего в сад, уже подернутого поздними сумерками, и кому-то, находящемуся там, в саду, кричали:

— Ну что?

— Что говорят?

— Прораба видел?

Из-под окна послышался какой-то ответ, которого Нетёлов не разобрал.

— Да что с этими чурбаками разговаривать! — опять понеслось от окна. — Они всегда скажут, что они «люди маленькие»!

И говоривший, плотный сутуловатый парень, легко подскочив на подоконник, спрыгнул в сад.

— Зря побежал… Вон Успенский с прорабом идет. Значит, нашел…

— Это не прораб.

— А я говорю — прораб!

— Ну, все равно… Любавский лишнего жару ему поддаст.

Нетёлов невольно подошел к окну и из-за чужих спин взглянул, в сад, но там ничего не было такого… По саду — пожалуй, это был не сад, а просто участок с кустарником, с травой и кое-где стоящими пирамидальными тополями — ходили люди в брезентовых робах; в глубине участка стоял грузовик, пробравшийся сюда задним ходом, и с него сгружали белый кирпич. Молодой паренек, подтягивая провод, налаживал свет — лампочка в его руках то потухала, то загоралась, — видимо, строители собирались работать и ночью.

Опять раздались голоса и здесь, и в саду, но Нетёлов, так ничего и не поняв, отошел от окна. За тем столом, за которым он сидел вчера, нашел ту же тоненькую девушку в очках и с той же толстой клеенчатой тетрадью. Подходя к своему месту, он вдруг приостановился — ясно, отчетливо повторилось вот это: «Строители собираются работать ночью».

И сразу: «Все пропало!»

Он хмуро сел на вчерашнее место и смотрел