Автобиография супербродяги - Уильям Генри Дэвис
Плавание пришлось на июнь; вокруг, спокойная, словно река, лежала великая Атлантика. Чтобы заглушить неотвязные мысли о доме, мы пели и танцевали до исступления. Случалось, слева по борту блеснет айсберг, и все бросаются глазеть: пассажиры – восхищаясь невинной красотой; зрящие вглубь моряки – с опаской. А то вдруг навстречу – парусник с полной оснасткой; или – справа по курсу – наш трансатлантический близнец!
Отбросив все условности, пассажиры сходились легко и непринужденно, мужчины и женщины обменивались любезностями, вчерашние незнакомцы становились почти друзьями, чтобы через час, так и не представившись друг другу, разойтись и, возможно, уже никогда не увидеться. Подходя к берегам Америки, мы попали в грозу, такую внушительно-раскатистую, с такими ветвистыми, затяжными молниями, что я был поражен и повержен в трепет. Казалось, в стране великих свершений сама природа управляет более вольной и властной рукой, чем привыкла по нашим крохотным зеленым горам да маленьким уютным долам. Заметив выражение моего лица, свидетельствующее о наступившем конце света, один американец заверил меня (впрочем, ни капли не убедив), что эта гроза – мелочь, и если с Божьей опекой я пробуду в хранимом Им оплоте свободы и законопослушания достаточно долго, увижу и услышу еще и не такое.
С первого дня американцы произвели на меня самое благоприятное впечатление, в дальнейшем всякий раз его подтверждая. Это очень добрый народ, и гордость за свою страну у них в крови. Дальше других в своем американском патриотизме заходит потомок ирландцев, с детства помнящий горькие рассказы родителей – вынужденных беглецов от несправедливого закона, царящего в милом сердцу отечестве. Такой человек относится к жизни всерьез, и его не стоит злить. Нет, право же, не стоит злить ирландцев, тем более что наша совесть перед ними нечиста и мы слишком медлим с полезным для души признанием своей вины. Наиболее положительная черта американского общества, бросающаяся в глаза каждому новичку, – неподдельное уважение к женщинам и то, с каким достоинством сами женщины стараются это уважение заслужить.
В Америке вы не найдете леди, гогочущей за трактирной стойкой над скабрезными шутками выпивох или глотающей пинту за пинтой за столиком с товарками. Какой бы слабой в этом отношении ни была женщина в частной жизни, она никогда не проявит свою слабость на людях. И как бы ни трещала по швам семейная жизнь, жена никогда не понесет в суд синяки – улики мужней жестокости, что у нас в старой Англии случается сплошь и рядом. Убить жену в припадке ревности – очень может быть, и это, я полагаю, человечней, чем двадцать или тридцать лет вновь и вновь ставить ей под глазом фонари, а по субботам и праздникам избивать до полусмерти у подножья лестницы, не давая укрыться в спальне, – жестокости, которые нередко в качестве забавных историй впоследствии живописали мне жители лондонских трущоб, всякий раз вгоняя в жгучий стыд.
Горя от нетерпения увидеть как можно больше штатов, я легко позволил ливерпульскому знакомцу увлечь меня с собой в Коннектикут, где жили его друзья. Не задерживаясь в Нью-Йорке, вскоре мы оказались в штате мускатного ореха с десятью долларами на двоих. В то время Америка переживала промышленный спад, и люди массово отплывали к родным берегам с решительным намерением вернуться, когда положение улучшится. Не сумев найти работу сразу и твердо решив больше не зависеть от случайных спутников, я зашел в парк, сел на скамью и стал обдумывать планы на будущее. Если распродать всю кладь – одежду, книги, щетки, – хватит на целую неделю. Значит, хватит и до Чикаго! Обнаружив, что рядом присел незнакомец, я тут же поинтересовался у него, как доехать до Чикаго, будто речь шла о каких-то десяти милях вместо тысячи. Окинув меня удивленным взглядом, незнакомец спросил, действительно ли я решил повиснуть до Чикаго? Как у меня с деньгами, спросил он, заметив на моем лице недоумение. Я отрицательно покачал головой, мол, никак, на что незнакомец сказал: «Аналогично. Что ж, если вы не против, повиснем до Чикаго вместе».
Так я встретил Брама, легендарного попрошайку, который чувствовал себя как дома повсюду на широких просторах Америки: от Тихого до Атлантического океана, от северных провинций Канады до Мексиканского залива. Глядя, с какой виртуозной легкостью он добывает пропитание, я невольно начал презирать физический труд. В этой стране, где еда производится с избытком, где ее часто выпрашивают и легко дают, под чутким руководством Брама я скоро сделался ленивым негодяем, не способным ударить палец о палец. Кокни – идеальные попрошайки. В американском «братстве» нищих их всегда чтут. Их многочисленные таланты, находчивость, изобретательность и чудесно подвешенный язык открывают перед ними двери там, где прочие отступают, и кормят там, где местные попрошайки остаются голодными. Однако Брам, брезгуя их методами, глядел на них свысока. Он был прирожденным попрошайкой и не собирался работать наугад, довольствуясь сегодня тортом, а завтра – корочкой хлеба. Он немедленно выпрашивал всё, что хотел, каждое утро составляя список необходимых вещей и услуг. Ему было проще выклянчить чистый носовой платок, чем стирать использованный, даже если тот был в лучшем состоянии, или выбросить хорошую рубашку, чтобы не пришивать пуговицу. И он действительно выклянчивал и выбрасывал, доводя свое мастерство до какого-то совершенства. Он брезговал носить с собой мыло, но, как настоящий христианин, заходил в первый попавшийся дом и просил умыться, а в холодное утро – еще и горячей водой. Попрошайничество было для него разновидностью искусства, источником неиссякаемого удовольствия. Собственными глазами видел, как, переев бифштексов, отбивных и прочего тривиального изобилия, он начал клянчить леденцы и конфеты, жалуясь, я полагаю, на боль в горле. Даже в такой стране-подростке, как Североамериканские Штаты, можно оказаться в городке с озлобленными жителями – чаще всего такой лежит на путях сообщения между крупными городами – но и тут Брам всегда выходил победителем, по крайней мере, никогда не унижался до жалоб на трудности. Нет такой улицы, говорил он, чтобы на ней не нашлось доброго самаритянина, а поскольку хороший попрошайка постучится во все двери, в конце концов его ждет успех.