Дневник, написанный задним числом - Тодор Генов
Собака взвизгнула и свернулась на земле у его ног. Я удивился такой грубости: все знали, как он любит собаку, даже дети боялись бросать в нее камнями, бесстрашно швыряя их в ее господина. Теперь он ругал собаку и нежно гладил испуганного зайчонка, прижимая к груди. Я не верил своим глазам: он гладил его с такой нежностью и так сердито ругал собаку!.. До меня донеслись слова:
— Вот тебе… пинок! — невнятно говорил он собаке, которая виновато прижимала уши и смотрела на него так же удивленно, как я. — Вот же! — продолжал он. — Ведь… это… убиваем… А это! Пошел! Глянь… детеныш ведь…
Собака, может быть, ревнуя хозяина за нежные ласки к зайцу, подскочила и попыталась выхватить его из рук:
— Пошел! — закричал Цветан, стукнув ее кулаком. И снова разнежился: — Детеныш…
И через столько лет вновь я увидел на его лице такую же улыбку, какой он, лежа в канаве провожал убегающих детей…
Лаская зайчонка, увлекшись разговором с собакой, он не заметил двух охотников, которые вышли из кустов за его спиной. Мне захотелось в тот момент сделать им знак, чтобы не подходили, не смущали его, не нарушали таинства души Гориллы… Я знал, что они будут над ним насмехаться, и чувствовал в тот миг и его стыд, и ту жалость, которая сжигала меня. Я понял, какая мука, какая нежность и какая любовь сокрыта в душе этого человека.
Но один из охотников окликнул его. Цветан вздрогнул, как ужаленный. Наклонился, поднял ружье, и я не видел больше ни его глаз, ни его улыбки. Он схватил зайца за уши и, взмахнув им в воздухе, бросил под ноги охотникам. Зайчонок готов уже был вскочить и скользнуть в кусты. Собака бросилась к нему, но Цветан схватил ее за ошейник, остановил и забормотал:
— Не тронь! Сюда! Пошли!
И покатился вместе с собакой по склону к лесу. Я слышал и последние его слова:
— Хватайте! Волки! Волки! Бейте!
Охотники выстрелили и убили зайчонка.
Они смеялись, они были довольны — подумали, что Горилла сделал им подарок, что это была охотничья шутка…
Они не слышали, как он зло ворчал внизу, пробираясь по лесу, и произносил в их адрес свое выстраданное словечко: волки…
Когда я рассказал отцу об этой «шутке», он не засмеялся, как другие охотники. Он даже помрачнел. Помолчал, а потом, взглянул на меня, чтобы понять, не шучу ли и я, произнес странные слова:
— Пусть не три, пусть сто имен у него… Человек он, человек… И дитя — и волк… На кого сердиться? Кого жалеть? Природу?
И он вдруг замолчал. Снова посмотрел на меня, но как-то странно, и вдруг, как никогда до того, громко засмеялся. Я почувствовал: этот его смех — искусственный, злой и печальный…
Стало грустно — я понял, что за этим смехом он скрывает стыд, оттого что проявил передо мной минутную слабость, услышав об охотничьей «шутке» человека с тремя именами…
О ГЕО МИЛЕВЕ, О… ПЕХШТЕЙНЕ И О СЕБЕ…
Воспоминания о Гео Милеве! Да, это нелегко. И не потому, что нужно спустя сорок лет, восстановить в памяти черты его внешности, его слова и характерные выражения, а потому, что, восстанавливая в памяти какие-то конкретные факты из его жизни, не можешь избежать того, чтобы не «восстановить» вместе с тем и нечто, касающееся собственной персоны…
Но что поделать — таков уж литературный жанр воспоминаний, которыми иногда приходится заниматься… Признаться, я бегу от него, как от огня! Но как много лет — и сколько воспоминаний! И будем надеяться, что с возрастом уменьшится страх мой перед ними, потому что все же воспоминания — это не только литературный жанр, который приносит творческую радость писателю, но и обязанность перед людьми и событиями, которые превратились уже в драгоценные страницы истории…
* * *
До первой встречи с Гео Милевым — в Софии в 1922 году — я познакомился с ним «заочно» — еще в 1921 году. Тогда я оканчивал последний класс гимназии в Тырново. Мы «схватились» на страницах его журнала «Везни» (год. III, № 9, 10/XII 1921, стр. 171), где он напечатал мой ответ на анкету журнала «Что такое искусство?» Тогда Гео Милев воевал на всех фронтах нашей культуры. Он был и экспрессионистом, и футуристом, и модернистом. Громил «устаревшие и традиционные реалистические формы в искусстве», как «реакционный реализм и натурализм», мешающий развитию истинно революционного искусства. И «перепалка» наша произошла, естественно, по вопросу об экспрессионизме и реализме… И между прочим, об одном из нашумевших в то время немецких художников-экспрессионистов — Пехштейне, которого я позволил себе поставить в своем «ответе» в один ряд с Гео Милевым и Сираком Скитником…
И как мне было не поспорить со столичным редактором-экспрессионистом, — ведь и я, хотя мне было всего восемнадцать лет, уже тоже чувствовал себя редактором! Я и в самом деле был редактором журнала «Литературни звуци», выходившего в бывшей столице Болгарии, писал стихи а-ля Пенчо Славейков и Вазов, рассказы а-ля П. Ю. Тодоров и Т. Г. Влайков и, разумеется, статьи, в которых не продуманные до конца марксистско-плехановские позиции мешались с путаными пенчославейковскими[3] индивидуалистическими мудрствованиями о сверхчеловеке… Но самое главное — в этих наивных юношеских порывах преобладали самонадеянность и самомнение молодости. Есть ли такой человек, который в молодости не бывал самонадеян до фанатизма и всезнающ до комичности? Счастливая и прекрасная молодость, сколько красоты, а иногда и сколько истины в твоих ошибках и наивности!
В своем ответе на анкету Гео Милева я не ограничился скромным изложением «коллеге-редактору» из столицы своих, хотя и правильных в основе, но местами наивно аргументированных реалистических позиций в искусстве, а с самонадеянностью, не терпящей никаких возражений и сомнений, атаковал «метафизические экспрессионистские позиции», которые в искусстве приводят только к абстракции и созданию метафизических образов… И в скобках перечислял имена немецкого художника Макса Пехштейна, болгарского художника Сирака Скитника и самого Гео Милева…
Ответ последовал немедленно! Было похоже, что Гео Милев, не подозревая под инициалами Т. Г. ни моего возраста, ни рода моих занятий, отнесся достаточно серьезно к критике всезнающего эстета и не столько был «сражен» определением «метафизик»