Тихий дом в Кедровом тупике - Анна-Лу Уэзерли

На стенах кровь, ее брызги на стекле душевой кабинки и на раковине. И тут я вижу зеркало. Слова «Лжец, изменник и подонок» написаны, как я предполагаю, кровью Роберта Миллса. Думаю, можно с уверенностью заключить, что написал их тот, кто и убил нашего приятеля. По моему желудку прокатывается легкий спазм, что нехарактерно для меня – я хорошо знаком с видом крови и расчлененки, так как повидал немало зверских, с истязаниями, убийств, жутчайших автомобильных аварий, изломанных и окровавленных тел, – однако от той жестокости, что отличает это убийство, действительно выворачивает наизнанку. Похоже, действовали со значительной силой – бешеной, агрессивной, неистовой силой, свирепостью. Кто-то очень сильно разозлился на мистера Миллса.

Я смотрю в его лицо. Даже с перерезанной шеей он красив, своей внешностью он напоминает хипстеров, которые часто заглядывают в модные бары Шордитча[6].

– Боюсь, это не все, – говорит Вик с той, которая вынуждает меня предположить, что, в противовес, в других аспектах она, возможно, очень даже темпераментная.

– Ну, удиви меня, – говорю я. Звучит немного вальяжно, но это случайность, я этого не хотел. В убийстве нет никакой светскости.

– Ему нанесли колотые раны, судя по всему множественные. Похоже, при ударах были повреждены основные артерии и легкие. Ему не хватало воздуха, при каждом выдохе разбрызгивалась кровь, – поясняет она. – При условии, конечно, что раны были нанесены до того, как ему перерезали горло. Мне нужно обследовать его на своем столе в морге, прежде чем я смогу сделать какие-либо заключения, но если опираться на предварительный осмотр, ставлю на то, что сначала ему перерезали горло, а уже потом стали в ярости наносить колющие удары.

Я глубокомысленно киваю.

– Давно? – спрашиваю я. – Давно он мертв?

– Вообще-то не очень, – говорит Вик, – если судить по температуре. Сейчас одиннадцать сорок пять вечера. – Она смотрит на часы. – Где-то от двух до трех часов, я бы рискнула предположить.

Я делаю подсчеты.

– Значит, мы имеем время смерти с восьми до десяти вечера?

Вик склоняет голову вправо.

– Плюс-минус.

Я смотрю на тело Роберта Миллса чуть дольше. Мрачная картина: человека в расцвете сил зарезали, как животное.

– Босс, похоже, у нас есть орудие преступления. – На пороге ванной появляется Дэвис. Она держит пластиковый пакет, в котором лежит большой кухонный нож, заляпанный кровью.

Я киваю, думая, что такое можно предположить с большой уверенностью – либо это орудие преступления, либо Миллс предпочитал бриться очень тщательно. Рукой в перчатке я беру у нее пакет и изучаю нож. Это один их тех кухонных ножей, которые обычно стоят на кухне в деревянной подставке, поварской нож, такой же, каким пользовалась Рэйчел в том ресторане, где она работала, большой и острый как бритва, с толстой черной рукояткой. Тяжелый, увесистый, и меня мучают угрызения совести из-за того, что он напоминает мне о ней. Я прикидываю, какую силу надо было применить, чтобы пронзить насквозь тело жертвы; судя по нанесенным повреждениям, сила была значительной.

– Он лежал на кровати. Криминалисты упаковали его после того, как сделали фотографии.

Итак, никто не пытался спрятать орудие преступления или избавиться от него. Интересно.

– А телефон? Ты говорила, что жена звонила на его телефон.

– Мы нашли его рядом с раковиной, – поясняет Дэвис.

Я поворачиваюсь к Вик.

– Он точно совпадает с нанесенными ранами, – говорит она, предвосхищая мой вопрос. – Этот нож.

– Знаешь, Вик, ты всегда можешь сделать карьеру в качестве ясновидящей, если тебе надоест твоя работа, – говорю я.

Ее губы растягиваются в слабой улыбке.

– И какова продолжительность рабочего дня?

Мне становится интересно, на какие удовольствия тратит Вик свое свободное время, когда не режет трупы и не собирает их, в буквально смысле, по кусочкам.

– Большая, – говорю я, – и платят гроши.

– Гм, тогда нет смысла менять, – говорит она.

Мне хочется добавить: «Да, и в том и в другом случае все равно приходится иметь дело с мертвецами!» – но я решаю, что так могу переступить границы, поэтому молчу.

– Дай мне расклад по ране на шее, – говорю я, думая о Лори Миллс, о том, в каком состоянии она была, и как получилось, что, когда я приехал, ею занимался Дилейни, едва ли не угрожающе нависнув над ней. – Разве не должно быть больше крови, если учесть глубину? – Из-за колющих ран на теле Роберта Миллса и на его футболке недостатка в бордовых пятнах нет – по сути, его окружает море крови, оно разлилось по плиточному полу ванной и, конечно же, по зеркалу, – однако я не могу избавиться от мысли, что вокруг верхней части шеи крови должно бы быть больше.

– В проницательности вам не откажешь, детектив, – говорит Вик, и, судя по ее виду, она под впечатлением. – Вы учитесь.

– У лучших, – говорю я, но понимаю, что она покончила с шутками и переключилась на профессионала.

– Существует неправильное представление о том, как перерезается горло. Я виню в этом телевизионные сериалы и фильмы… Люди ожидают, что кровь будет там, где ее не может быть по науке; во всяком случае, чаще бывает так…

Я киваю. Вик начала с загадок.

– Все, видите ли, зависит от того, как рана нанесена, – продолжает она. – Если сделать разрез в передней части горла, то всего лишь перережется трахея. Если сделать это с достаточной точностью, то комбинация отека и частичного коллапса из-за разрыва хряща вызывает у жертвы удушье. Это удушье будет проистекать медленно и без обильной кровопотери; эффектной смерти здесь не гарантируется. Между прочим, бывали случаи, когда люди через несколько минут поднимались на ноги и шли за помощью.

– На мой взгляд, очень даже эффектно! – Не могу представить, какие ощущения возникают, когда перерезаешь горло другому человеку, зато могу с твердой уверенностью предположить, что намерение причинить серьезный вред присутствует здесь как данность.

– А вот если перерезать основные вены, то процесс будет грязным, неприятным, медленным и шумным… – Она косится на меня и подталкивает очки к переносице. – Бульканье, удушье, все в таком роде.

– Понял.

– При таком методе, прежде чем человек умрет, вытечет большое количество крови.

Я смотрю на тело Миллса и перевожу взгляд обратно на Вик. Она в ударе, изучая рану; она концентрируется, делает выводы в режиме реального времени.

– Убийцы часто выбирают перерезание сонной артерии – не хотят заморачиваться, – объясняет она. – При этом фактически происходит перекрытие поступления крови к мозгу, и, так как это быстрый процесс, все происходит довольно аккуратно. Кое-какая кровопотеря будет, как и у нашей жертвы, во всяком случае пока сердце полностью не остановится, однако это не будет выглядеть как фильм ужасов, как при перерезании вен, – без тени иронии говорит Вик. – И все же количество приличное. Естественно, если была еще и