Искатель, 2006 № 11 - Журнал «Искатель»

Варя ждала меня в холле, уже переоделась.

— Зайди напоследок к главврачу, он тебе должен что-то сказать.

— Что?

— Не знаю, Жень, он не отчитывается перед медсестрами. Просто зайди к нему, я тебя подожду.

— Хорошо. — Поцеловал ее в носик. — Я быстро.

Постучал и вошел. На месте Петра Семеновича сидел какой-то старик, я не сразу его угадал. Первый человек, которого я запомнил в аэробусе, он был тогда в плаще и шляпе, в очках и с длинной тростью. А сейчас — в привычной современной одежде, без древних вычурностей.

— Лев Уланский, — представился он и прищурился. — Рад видеть тебя, Трофим.

— Я не Трофим, я…

И запнулся. Этот старик знает, кто я. Меня зовут Трофим?

— Да, тебя зовут Трофим, — широко заулыбался он.

Мысли читает?

— Нет, конечно, мысли читать я не умею, — все еще улыбался он.

— А как?..

— Очень просто, — перебили меня. — Ты это сам написал, придумал.

— Что?

— Все, от начала и до конца, включая эти мои слова приветствия.

Я ничего не понимал, но сразу же мне перестало это нравиться.

— Я объясню, присядь.

— Внимательно слушаю.

Уланский медленно рассказывал, каким-то особенно успокаивающим мерным голосом, в тоне которого слышалось: «Все в порядке, все хорошо, расслабься». Тик-так, тик-так…

Я не перебивал.

— Ты — ученый, автор множества научных книг. Придумал, как найти способ лечения людей от всех болезней. В самом человеке есть для этого все необходимое. Не нужны никакие лекарства, сам человек для себя — лучшее лекарство. Но добиться результата очень сложно. Открыть в самом себе излечение, подавить болезнь — мы почти не умеем. И еще сложнее во все это поверить. Сейчас ты ничего не помнишь, но скоро память к тебе полностью вернется. Ты принял жидкость, которая ввела тебя в состояние частичного беспамятства. То, что нужно, ты не помнил, вернее, ты не помнил как раз то, что тебе нельзя было знать ради этого эксперимента. Повторю: разработал все ты, до мельчайших подробностей. Аэробус, незнакомка, больница, соседи в палате, нарды, какие читать книги, болезнь… Помнишь меня, с тростью, я ею картинно размахивал?

Я кивнул. Конечно же помню, трудно было не увидеть такого уникума.

— Да, ты придумал, как я должен выглядеть и что делать, чтобы ты непременно обратил на меня внимание. Если бы ты узнал меня, обратился бы за помощью. Это была первая проверка того, как сработала жидкость. Потом вошла девушка, которая представилась Варей. Это ты ее так назвал, и ты же ее отбирал, она актриса из Красноярска. Ты должен был в нее влюбиться. И, кажется, ты идеально сыграл по собственному сценарию.

— Замолчите, — грозно прорычал я, готовый разорвать этого мерзкого лживого старикашку. Но быстро успокоился. — Это все неправда! Она любит меня. Я не мог все это придумать.

Уланский тяжело вздохнул и погрустнел.

— Трофим, поверь, — сочувственно продолжил он, — ты все это придумал, а я помогал.

— Я хочу ее видеть.

— Нет, это невозможно, — жестко отрезал старик. — Она уехала. Она не любила тебя.

— Я верил ей.

— Идеальная актриса в идеальных руках сценариста. Я думал, что ты сильнее обозлишься, но ты меня уверил тогда, что…

— Зачем все это? — перебил я и уставился на Уланского.

Я ведь просто хотел обычного человеческого счастья. И я действительно в него поверил.

— Как я уже сказал, человек — это лучшее лекарство, — снова начал он мерным голосом: тик-так, тик-так. — Очень сложно открыть в себе способность к излечению, но сам организм на подсознательном уровне может выработать любое лекарство. Ты придумал, как можно получить антивирус от БВИ. Кандидатуру искать не пришлось. Где-то девять месяцев назад у тебя обнаружился вирус водяного истощения, мы долго и тщательно все разрабатывали, памяти лишил тебя мой препарат. Кто лучше тебя знает, как ты поступишь в той или иной ситуации? Идеальный сценарий! — вдруг поднялся старик и с восхищением на меня посмотрел.

Я же не хотел ни говорить, ни слышать, ни что бы то ни было еще. Хотелось в больничную теплую койку, укрыться одеялом и никогда больше никого не видеть. Но сейчас не было даже сил, чтобы заткнуть себе уши.

— Ты попал в больницу, мы тебя обследовали и проверяли несколько раз в день. Ты был болен БВИ. Времени оставалось все меньше и меньше. У нас могла быть только одна попытка. И все удалось! — снова вскочил Уланский, восторженно рассказывая мне сценарий, который я же и написал. — Когда ты ждал неделю результатов и томился, весь измучился, ты еще был болен. До того как пойти к главврачу и узнать, что ты здоров, тоже был еще болен, вирус мы обнаружили. А потом, сразу после того, как прокричал, что ты здоров и предложил актрисе пожениться, ты был уже полностью здоров. Понимаешь?

— С трудом.

— Ничего, все вспомнишь и поймешь. Самое главное, у нас есть, грубо говоря, «ты» больной и «ты» выздоровевший. Когда к тебе вернутся память и все знания, мы сможем выделить с помощью этих данных антивирус. Ведь механизм лечения, который произошел в тебе, сопровождался биологическими процессами в организме… Черт, я с удовольствием рассказал бы тебе сейчас по-научному, но ты можешь не понять. По крайней мере, в твоем сценарии ты просил меня рассказывать все как можно проще, на самом обыденном уровне.

— Я не хочу ничего понимать. Я устал и хочу спать.

Старик осунулся и подозрительно на меня посмотрел. Как на предателя. Наверное, я им и был. Предал свою идею, свой сценарий. Перечеркнул все ради того, чтобы любить и быть любимым.

— Трофим, ты уверял меня, что воспримешь расставание с Варварой спокойно, как должное.

— Значит, это был не идеальный сценарий. Имей я возможность, я бы остался с Варей, сделал так, чтобы все было правдой, она — медсестрой, мы бы с ней жили вместе.

— И тебя не волнует то, что люди могут исчезнуть из-за БВИ? Только потому, что тебе хочется быть любимым?

На эти вопросы я не хотел бы отвечать.

— А почему ее звали Варварой?

Уланский не ожидал, но ответил:

— Твою единственную супругу так звали. Она умерла, прости.

— Надеюсь, вы в этом не виноваты, и она умерла не по моему сценарию.

Наверное, я пошутил, но никто не улыбнулся. Я вдруг вспомнил кое-что:

— Мои родители любили старину? И поэтому назвали меня таким именем? И я тоже любил старину, только совсем недавнюю старину. И история — это всего