Рождество взаперти - Элис (Арису) Арисугава
– Как романтично! Отец Рождество, значит… Да, сейчас для него самое время.
– Для Санты он уж больно невзрачно выглядел. На спине маленький рюкзак вместо мешка, полного подарков, и оленей не видать.
Аяко восприняла возражение Фунасавы невозмутимо.
– Думаю, нельзя судить Санту по наружности.
– А ведь не поспоришь! – потер лысину Фунасава.
– Шутки шутками, но дверь мы на ночь запрем. И окна в комнатах тоже попрошу всех запереть.
– Рад слышать, что окна запираются. Мы словно в детективе про запертые комнаты! – заявил Исимати.
– Это уже не лечится, – поддразнила его Аяко.
– А снег все идет. – Фунасава перевел взгляд на окно. – Чем же занят наш Санта-Клаус в бурой куртке в такой холод, интересно?
– Само собой, готовит нам подарки! – весело ответила Махо.
Разговор затих.
«Гольдберг-вариации» закончились. Все тридцать отзвучали, и вновь заиграла печальная и хрупкая, будто может разбиться от малейшего прикосновения, основная ария. Ее дивные переливы казались воплощением тихой темной ночи.
3Настало рождественское утро – утро двадцать пятого декабря.
Когда я проснулся, Химура уже успел одеться на выход и стоял у окна в черной футболке и белом пиджаке. Франтоватый наряд… Только вот волосы у него так и остались растрепанными со сна. Отодвинув девчачью занавеску, друг смотрел на снежный пейзаж за стеклом.
– Еще идет?
– Нет. Но пасмурно.
– Что высматриваешь? Ты же на Хоккайдо родился, тебя снежными видами не удивить.
– Как сказать. Я ведь всего до шести лет там жил.
Из-за работы отца семья Химуры много переезжала, и он успел пожить в Хиросиме, Осаке, Киото, Канадзаве и Токио. Головокружительные перемещения. Только повзрослев, Химура смог наконец осесть на одном месте: поступил в университет в Киото, а затем остался там работать. Его родители один за другим покинули наш мир в прошлом и позапрошлом году, и другой родни у него не осталось. Хотя хозяйка пансионата, где Химура снимал комнату со студенчества, привечала его как родного сына.
– Который час?
– Еще только половина восьмого. Я удивлен, что ты проснулся так рано.
– Кто бы говорил… Разве ранние подъемы не твой заклятый враг?
– Когда я ночую в гостях, то всегда просыпаюсь как штык раньше семи.
– Какая у тебя чувствительная натура.
– Очень. До того, что жить мешает.
– Расскажи это кому-нибудь, кто знает тебя не так хорошо, как я…
Когда мы спустились на первый этаж, в обеденном зале собралась уже половина гостей. Вскоре спустились и остальные, а последним появился Сэйити Макабэ в серой водолазке.
– Сэнсэй, как ваша простуда? – поинтересовался Сугии.
– Спасибо за беспокойство. Мне гораздо лучше. Сон – лучшее лекарство.
Выглядел Сэйити вполне бодрым. Похоже, болезнь и впрямь отступила.
– Рад слышать. Значит, можно без зазрений совести обсудить сроки сдачи вашей следующей книги.
– Разве вы не приехали отдохнуть? – смутился Сэйити.
– Разумеется. Но рассчитывал заодно и о делах немного поговорить.
– Хотите проверить, идет ли работа?
– Вовсе нет. Я вам полностью доверяю… Хотел только уточнить детали о содержании книги для составления издательского плана на год.
– Что поделать. Давайте тогда поговорим после завтрака, – сдался Сэйити.
Аяко с Махо принесли круассаны, яичницу с беконом и кувшин жирного молока. Сатико разлила всем кофе. Комната наполнилась аппетитными ароматами.
Накрыв на стол, Сатико с Махо удалились на кухню. Наверное, чтобы позавтракать втроем с Кодзи.
– Как чудесно вкусно завтракать в теплой комнате, любуясь снежным пейзажем за окном, – радостно заметила Кадзэко. – Еще и в приятной компании. Куда лучше, чем обычно, когда я в одиночестве уныло подъедаю остатки вчерашнего ужина.
Я невольно бросил взгляд на Сэйити, чтобы посмотреть, как он отреагирует на сетования Кадзэко об одиночестве, однако тот как раз лил молоко в кофе и, похоже, даже не слушал.
Я не просто так попытался считать реакцию Сэйити. По слухам, они с Кадзэко одно время состояли в тайных отношениях. Даже я, новичок в издательском мире, в курсе, так что большинство из литературных кругов и подавно знают. Уверен, как минимум все присутствующие осведомлены. Впрочем, пусть и Сэйити, и Кадзэко весьма известны, в желтой прессе об их романе не писали, поэтому до обывателей слухи не дошли. Как можно заметить, пресса редко дает скандальные разоблачения о писателях. Это даже как-то обидно. Разве писатели не значимые люди?
Подробности скрыты туманом неизвестности, поэтому никто не знает, насколько серьезны были те отношения. Говорят, Сэйити с Кадзэко тайно встречались в токийских отелях, но неизвестно, была то обычная интрижка или оба (а может, один из них?) помышляли о браке. Я слышал, что Кадзэко относилась к роману весьма серьезно, но три года назад они разбежались.
Опять же, это всего лишь сплетни, но говорят, что в молодости Сэйити Макабэ был знатным сердцеедом. Да и сейчас, хотя и вел затворническую жизнь в зябкой глуши, ежемесячно несколько дней проводил в Токио, чтобы развеяться.
Учитывая обстоятельства, мне подумалось, что слова Кадзэко про одинокие завтраки были шпилькой в сторону Макабэ за то, что оставил ее… Но, возможно, я слишком мнителен.
– Кстати, Химура… – Хозяин дома обратился к моему другу.
– Да? – Тот поднял голову, дожевывая круассан.
– А почему вы изначально заинтересовались психологией преступлений?
Химура выставил вперед руку, прося подождать, пока дожует. Затем ответил.
– Дело в том, что меня самого посещало желание убить человека.
Для меня не новость, что Химура тот еще чудак, но даже с учетом этого он мог бы воздержаться от столь громких заявлений с утра пораньше. Присутствующие, похоже, пытались понять, шутит он или говорит серьезно.
– Ого. – Макабэ воспринял ответ всерьез. – И кого же вы хотели убить?
– Без комментариев.
– Хм… – сложил губы трубочкой Макабэ. – Понимаю, понимаю.
– Это правда? – с сомнением переспросил Фунасава.
– Чистая правда. Поэтому я на своей шкуре ощутил, до какого отчаяния доведены те, что осмелились покуситься на чужую жизнь. Порой убивают спонтанно, под воздействием импульса, но эти преступления проще, и их способен понять любой, у кого не отсутствует напрочь воображение. А вот нечто спланированное… Люди – парадоксальные создания. Одновременно и чрезвычайно сложные, и безумно примитивные.
– Потому-то они читают и пишут книги, – легкомысленно вставил Сугии.
Аяко поинтересовалась:
– Насколько я знаю, вы активно занимаетесь полевыми исследованиями и участвуете непосредственно в расследованиях… Что вы чувствуете в такие моменты? Вы беретесь за дела из сострадания к преступникам?
Химура погладил губу указательным пальцем – его давняя привычка – и серьезно посмотрел на Аяко.
– Нет, меня ведет не это. Ни разу я не бился над делом в стремлении подарить покой преступнику, которого терзают муки совести и страх быть пойманным. Напротив, мной движет неприязнь.
– Неприязнь к преступникам? – Аяко заглянула в глаза Химуры.
– Представьте себе мужчину, который после тяжелого рабочего дня наконец выдыхает и возвращается домой. Обнаруживает входную дверь приоткрытой и, полный тревоги, заходит внутрь. Кричит: «Я дома!» – но не получает ответа. Недоумевая, проходит дальше и обнаруживает любимых жену и ребенка в луже крови, погибших от рук грабителя… Мне невыносимы подобные трагедии.
– Да, это ужасно, – кивнула Аяко.
– А телефонные звонки семьям