Девять бесед 1843 года - Серен Кьеркегор

на пути [55]. Грех желает оттолкнуть от себя любовь, он принуждает её идти с ним поприще, но смотри, она идёт с ним два [56]; он ударяет её в правую щёку, но смотри, она подставляет другую [57]; он берет у неё рубашку, но смотри, любовь отдаёт и верхнюю одежду [58]. Грех тогда чувствует уже своё бессилие, он не может этого терпеть, он желает отделаться от любви и тогда оскорбляет её столь глубоко, сколь возможно; ведь он думает, что любовь не в силах простить более 7 раз. Но смотри! Любовь оказалась в силах простить семижды семьдесят раз [59], и скорее грех устал быть прощаемым, чем любовь прощать. Да, как есть сила греха, выносливо изнуряющая всякое лучшее чувство в человеке, так есть и небесная сила, которая не даёт пищи греху и морит голодом множество грехов, и эта сила — любовь, которая покрывает множество грехов.

Или же это не так? Или мы должны восхвалить лучше мирскую премудрость, искусно изображающую множество грехов, нагнетая страх? Но разве не должны мы скорее спросить такую премудрость, откуда она взяла такие свои познания? И если бы она сумела убедить любовь вести себя так же, как она, то любовь никогда ничему не положила бы начало и ничего бы не достигла. Но любовь начинает с того, что покрывает множество грехов, и заканчивает тем же, с чего начала — тем, что покрывает множество грехов.

* * *

Счастлив человек, чьи грехи покрыты, но блаженнее любовь, покрывающая множество грехов.

* * *

Любовь покрывает множество грехов. Если бы любовь победила в мире, тогда, конечно, множество грехов сокрылось бы, будучи покрыто любовью, и всё усовершилось бы в любви. Если бы войско любви было бесчисленным в мире, если бы числом оно было равным войску врага и могло бы сражаться один против одного, неужто любовь не победила бы тогда, не оказалась бы сильнейшей! Но когда, напротив, те, кто служат любви, малы числом, и каждый из них одинок, способна ли любовь действительно покрыть множество грехов? И не есть ли тогда слово апостола, если мы пожелаем увидеть что–то помимо благочестивого неведения любви и её рвения в отведённых ей границах, не есть ли тогда это слово прекрасная, но праздная речь? Не должны ли мы отнестись к слову апостола как к вдохновенному сумасбродству и скорее восхвалить мирскую премудрость, говорящую, что жизнь течёт по своим законам, и даже если в мгновение нужды окажется, что любовь живёт по соседству с нечестием, нечестию это ничего не даст. Но готов ли рассудок столь же легко утверждать противное этому — то, что на любовь никак не влияет соседство нечестия с ней? Разве станет он отрицать, что в жизни невинному приходится часто страдать с виновным? Давайте спросим рассудок. Древний язычник [60], превозносимый в язычестве как мудрец, плыл с нечестивцем на одном корабле. И вот когда корабль попал в бедствие на море, нечестивец возвысил голос, желая помолиться; но мудрец сказал ему: «Помолчи; ведь если небо увидит, что ты на борту, то корабль потонет». Итак, разве не верно, что виновный может быть причиной гибели невиновного? Но тогда не верно ли и обратное? Рассудку просто недостаёт мужества верить в это, и он, имея довольно безверной премудрости для того, чтобы обнаружить бедственность жизни, не имеет сердца для того, чтобы постичь силу любви. Разве не так? Рассудок способен сделать человека лишь унылым и малодушным, а любовь дарит свободу и мужество, и потому всякое слово апостола свободно и дерзновенно. Что если бы на борту корабля вместо нечестивца был апостол?! Но разве же не было этого? Плыл языческий корабль, направляясь из Крита в Рим, и попал в бедствие, и многие дни не было видно ни звёзд, ни солнца, но на борту его был апостол, и вот Павел выступил вперёд и сказал тем, кто плыл вместе с ним: «Мужи! …убеждаю вас ободриться, потому что ни одна душа из вас не погибнет» [61]. Ведь разве нечестие должно иметь большую силу, нежели любовь; разве присутствие на борту нечестивца должно иметь силу повлиять на то, что будет с другими, а присутствие апостола не должно иметь такой силы? Ведь разве сам Господь не сказал, что дни бедствия сократятся ради избранных? [62]

Но не является ли недостойным Бога думать, будто любовь покрывает множество грехов так, как мы только что сказали? Не забываем ли мы в нашей беседе и в нашем размышлении о том, что Бога, Сущего на небесах, невозможно ввести в заблуждение, что Его мысль, живая и бдящая, всё проницает и судит помышления и намерения сердечные? [63] Не прав ли скорее тот, кто желал бы подсказать нам, когда мы восхваляем любовь, что лучше ограничиться верными словами о том, что она мила и прекрасна, что любовь охотно желает покрыть множество грехов и предотвратить зло, и не впадать в преувеличение, говоря, будто любовь действительно покрывает множество грехов? Но не забыл ли так говорящий о том, о чём мы отнюдь не забыли — о том, что любовь предстательствует за грехи других; и не забыл ли он о том, что многое может молитва праведного? [64]

Когда Авраам неотступно обращался к Господу и просил за Содом и Гоморру, не покрывал ли он множество грехов? Разве похвально то остроумие, что хочет сказать, будто он своей молитвой как раз напоминал о множестве грехов и тем самым приближал суд, и что сама его жизнь уже была судом, который если бы имел силу что–то решать, скорее лишь сделал бы Божий суд лишь ещё ужаснее? Ведь как молился Авраам? Давайте по–человечески скажем об этом! Разве он не искал словно бы вовлечь Господа в ход своей мысли, разве он не побуждал Господа забыть о множестве грешников, чтобы сосчитать число праведников — не было ли там 50, 45, 40, 30, 20 или хотя бы 10 праведников? Не покрывал ли тем самым Авраам множество грехов — и разве гибель этих городов говорит об обратном, говорит ли она о чём–то ином, нежели о том, что не было и 10 праведников в Содоме? Но чем был Авраам в сравнении с апостолом, и чем было его дерзновение в сравнении с дерзновением апостола?

* * *

Велик человек, ведь своей жизнью он, если жизнь его праведна, будет даже судить ангелов