Девять бесед 1843 года - Серен Кьеркегор

своим? Любовь. Что не может быть отдано, но само даёт всё? Любовь. Что стоит, когда всё преходит? Любовь. Что утешает, когда бессильно всякое утешение? Любовь. Что остаётся, когда всё изменяется? Любовь. Что пребывает, когда несовершенное упраздняется? Любовь. Что свидетельствует, когда пророчество умолкает? Любовь. Что не ослабевает, когда видения прекращаются? Любовь. Что изъясняет, когда тёмная речь завершается? Любовь. Что претворяет благословение в изобилие даров? Любовь. Что претворяет силу в ангельскую речь? Любовь. Что делает преизобильной лепту вдовы? Любовь. Что делает мудрой речь простеца? Любовь. Что никогда не изменяется, даже если изменяется всё? Любовь; и лишь то есть любовь, что никогда не становится чем–то иным. Ведь и язычник воспевал любовь, её красоту и силу; но всё же его любовь могла превратиться во что–то иное, и это иное он воспевал едва ли не ярче. Любовь была прекрасна, она была прекрасней всего, однако месть была сладка, была всего слаще. И мысль язычника о любви и о небесном была столь несовершенна, таким самолюбивым виделось ему всё и на небе, и на земле, что он мнил, будто та же сила, что щедро дарит людям радость любви, завистливо выговаривает себе и право мести, ведь нет ничего слаще мести. Не удивительно, что месть всегда таилась в любви язычника, что страх не был изгнан, даже если он и тонул в забвении; не удивительно, что в тишине плёл сети враг, даже если любовь и почивала безмятежно, что гнев сидел, затаившись, в засаде и ждал подходящего случая; не удивительно, что, дождавшись, он буйно вскипал, вздымаясь во всей своей дикости; не удивительно, что он затоплял душу язычника, которая жадно пила его запретную сладость и убеждалась тем самым в своём родстве с небесным! Не удивительно, что в язычестве не была счастливой ни одна любовь, и не был счастлив ни один человек вплоть до наступления последних времён, которые могли лишь ещё горше поглумиться над ним, внушая ему представление, будто он был некогда счастлив! Не удивительно, что к радости всегда примешивалась тревога, что мгновение было образом смерти и пролетало, страша душу даже в мгновение радости! И как бы мог язычник победить этот мир; но если он был бессилен победить его, как бы мог он сделать его своим союзником?!

Что никогда не изменяется, даже если изменяется всё? Любовь; и лишь то есть любовь, что никогда не становится чем–то иным. Ведь и благочестивый иудей свидетельствовал о любви, но его любовь была чадом непостоянства и изменчивости, и он знал толк в ненависти к своему врагу. Даже если он и предоставлял отмщение Господу как только Ему принадлежащее, он не был чужд сладости мести; ведь сладко и сознание того, что Божье отмщение страшней всякого человеческого гнева, что если человек проклинает своего врага, то Господь проклинает нечестивого со всем потомством его на много колен. Не удивительно, что страх не смежал здесь очей, даже когда любовь была всего беззаботней; не удивительно, что злоба, даже когда любовь меньше всего желала бы этого, сидела в тиши и подсчитывала отданное и полученное, твоё и моё! Не удивительно, что здесь ни одна любовь не была счастливой до наступления последних времён, когда эта любовь только и могла бы свести наконец со всеми свои неверные счёты.

Что никогда не изменяется, даже если изменяется всё? Любовь. И лишь то есть любовь, что никогда не становится чем–то иным; она отдаёт всё и на этом основании ничего для себя не требует; она ничего для себя не требует и потому ничего не способна потерять; она благословляет, благословляя и тогда, когда её проклинают; она любит своего ближнего, и для неё враг тоже является ближним; она предоставляет отмщение Господу, утешаясь тем, что Он ещё милосерднее.

Эта та любовь, о которой говорит апостол Пётр в прочитанном нами слове, и так же как об этой любви многоразличным образом и многократно свидетельствовали апостолы, так и здесь Пётр засвидетельствовал её силу, говоря: любовь покрывает множество грехов.

Именно это слово, это свидетельство мы желаем ближе рассмотреть, размышляя над тем, как любовь покрывает множество грехов?

Но как говорить нам об этом? Должны ли мы говорить, не давая себе времени медлить, исследуя эти слова, поскольку самый их звук несёт тихий укор, пробуждая тоску по тому, о чём они говорят, вызывая стремление к этому, к цели, которая предлежит всякому человеку. Должны ли мы говорить так, чтобы, если возможно, единственный и в этот час решился бы обрести благоприятное мгновение [30]; чтобы слово подвигло того, кого оно встретило стоящим праздно [31], выйти на ристалище [32]; того, кого оно встретило на ристалище, начать свой бег; того, кого оно застало бегущим, усилиться доспеть за совершенными. Должны ли мы говорить как для несовершенных?! Должны ли мы помнить, сколь редко ещё можно встретить того, кто не познал или совершенно оставил «детское знание мира», что месть сладка; должны ли мы помнить о том, что всякий, кто честен, слишком часто застаёт себя бездумно и настойчиво изъясняющим на опыте эту печальную истину: то, что месть сладка. Должны ли мы помнить, сколь редко ещё можно встретить того, кто предоставлял бы отмщение Господу в надежде, что Он имеет ещё более мягкое объяснение вины, и что Его суд ещё милосерднее; что Он превосходит сердце человека; и, напротив, сколь часто всякий, кто честен, бывает должен признаться себе в том, что он отнюдь не отказывается от мести, предоставляя отмщение Господу. Должен ли я помнить о том, сколь редко ещё можно встретить того, кто бы так простил, чтобы раскаивающийся враг действительно был его ближним; кто, прощая, действительно устранял бы разделение, и не находил бы никакого различия в том, что он был призван ранним утром, а его враг в одиннадцатый час [33], или в том, что он был должен пятьдесят динариев, тогда как его враг — пятьсот [34]. Должен ли я помнить о том, сколь редко ещё можно встретить того, кто любил бы так, чтобы его уши были глухи ко всякому шёпоту зависти, когда у его врага всё идёт хорошо, потому, что сердце его не знало бы зависти, и любило бы так, что «его глаза не жалели бы прощения», когда удача благоприятствовала бы его врагу; кто любил бы так, что когда его врагу приходилось бы туго, забывал бы, что тот — его враг. Должны ли мы предостеречь и от того,