На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
Антон Петрович отбросил ложку и начал, волнуясь:
— Плохо у меня с классом получается. Числюсь руководителем, воспитателем, а нет у ребят ко мне доверия, — и он рассказал о случае с Уткиным, о двойках, о разговоре с Федором Алексеевичем и даже Сеню не забыл, который в техникуме попрежнему нет-нет да и сорвется с официального тона на семейный.
— Вот паршивец! Нет, чтобы брату помочь, — начала Мария Герасимовна, всплеснув руками, но Петр Васильевич перебил ее.
— Тебе, быть может, жилетку дать? Поплачь в нее, глянь и полегчает, — сурово сказал Петр Васильевич и протянул ему жилет, висевший на спинке стула.
Антон Петрович отшвырнул жилет в угол, приподнялся и в упор посмотрел на отца. Тот выдержал его взгляд. У обоих на скулах вздулись желваки.
— Не для насмешек я вам все это рассказывал, — сдерживаясь, сказал Антон Петрович, отодвинул ногой стул и быстро пошел к вешалке.
Мария Герасимовна подняла с пола жилет. Знала бы она, что так получится — пусть бы моль его вместе с пуговицами съела! Петр Васильевич поднялся, прошел в прихожую, бесцеремонно отобрал у слабо сопротивлявшегося сына шинель, фуражку, положил их на свою кровать и снова присел к столу.
— Я, Антон, не к тому, чтобы высмеять тебя, — сказал он, посасывая трубку. — Тон твой мне не понравился. Беспомощный вроде.
— И чего тебе, старому, надо? — набросилась на мужа Мария Герасимовна. — Сын совета спрашивает, а он…
— Мать! — прикрикнул на нее Петр Васильевич. — Не совета спрашивал, а жаловался. Вроде ни офицером, ни капитаном не был и живых людей впервые видит… Даже Сеньку приплел! Да ты вызови его в темный коридор и поддай коленком под определенное место, чтобы помнил!.. Значит, ты с ними еженедельно собрания проводишь, говоришь об успеваемости, о дисциплине, а они чихают на тебя с высоты своего положения? Так, что ли?
Антон Петрович уже поостыл, перестал сердиться. Действительно, а что он сделал для того, чтобы завоевать авторитет? На одних собраниях, где изо дня в день говорится об одном и том же, далеко не уедешь.
— Человека, Антон, они в тебе не видят, — продолжал между тем Петр Васильевич. — Бывал ты у них в общежитии? Душевные разговоры вел? Нет. Отчитаешь свое и, как звонарь, с колокольни долой!.. Или другой вопрос. Я хоть мужик и простоватый, но с народом уже покалякал. Не как некоторые ученые… Довольны тобой. Шкуру, говорят, вместе с мясом от костей отдирает, но зато уж и объясняет толково, интересно. А у Шипунова — спят. Чуешь? Спят на уроках!.. Конечно, я все это потом на себе проверю, а тебе, Антон, к народу ближе надо, к ребятам, значит.
Разговор стал общим. Отец и сын забыли о недавней размолвке, беседовали, как два товарища.
…Тихо в маленьком домике. За окном полыхают голубоватые зарницы электросварки, а вдали небо кажется беловатым от отблесков множества электрических огней. Там город. Там техникум, в котором скоро начнет учиться Петр Васильевич… Звенит над притихшим поселком задорная песня, хотя и свищет над землей холодный ноябрьский ветер. Не спит молодежь.
Не спит и Мария Герасимовна. Не так сложилась ее жизнь, как хотелось, не так. И вот сегодня, после разговора мужа с сыном, всколыхнулось все прошлое, выплыло из тумана, стало четким, ярким.
Деревушка стояла тогда на месте этого поселка. Между покосившихся домиков, по крутому обрыву над Камой и бегали босоногие Манька и Петька. Не заметили, как выросли. Схватил однажды Петр в хороводе Машу за руку и увидел вдруг, что не девчонка, а девушка с длинной черной косой стоит рядом с ним. С этого и началось. Потом пошли встречи, прогулки, а за ними — клятвы в вечной верности. Все было бы хорошо, да приметил Машу сын торговца, лавка которого стояла почти напротив церкви. В один солнечный день, поскрипывая новыми сапогами и играя цепочкой от часов, явился он к отцу Мани. О чем они там говорили, Маня не знала. Только одна фраза долетела до ее ушей:
— Мы, конечно, люди с достатком. За нас любая пойдет.
Плакала Маня, бушевал Петр. Не помогло. Избил муж молодую жену, а тут подошло время Петру идти в солдаты, забрили ему лоб, и на долгие годы он исчез из родного поселка.
Так была продана, пропита ее юность…
Те годы замужества и вспоминать тошно… Одна радость — вдруг вскоре после революции появился в родном поселке Петр. В руках винтовка, на поясе бомба. Неожиданно встретилась с ним Мария Герасимовна. Надо бы ей, чужой жене, пройти, потупя взгляд, да не смогла. Словно вросли ноги в доски тротуара: Петр Васильевич столбом стоял на пути. Щеки его ввалились, глаза подернулись сеткой красных жилок, а сам он был какой-то желтый, словно после болезни.
— Здравствуй, Маня, — сказал он.
— Здрасте, Петр… Васильевич, — одними губами ответила Мария Герасимовна.
Помолчали. А потом взял Петр Васильевич ее безвольную руку, стиснул горячими ладонями и выпалил:
— Уходи, Маня, от клопа своего и айда ко мне жить!
В жар бросило от таких слов. Не забыл!.. Любит!.. Хотела броситься к нему, обвить руками его шею, прижаться щекой к рыжеватой щетине, но стоял между ними тот, другой, ненавистный. Незримый стоял, и, вырвав руку, Мария Герасимовна ответила, убегая:
— От живого мужа никуда не уйду.
Еще горше после этого дня стала ее жизнь. Узнал от кого-то муж о ее встрече с Петром и чуть не выгнал с позором из дому. Кончилась семейная каторга вовсе неожиданно. В тот день собрались гости, Мария Герасимовна с ног сбилась по хозяйству. Вдруг в разгар вечеринки распахнулась дверь, и на пороге, упираясь руками в косяки, встал Петр. Еще больше покраснели его глаза, еще больше ввалились щеки и гуще была на них рыжеватая щетина. Он посмотрел на гостей, потом остановил свой взгляд на Марии Герасимовне и сказал громко, отчетливо выговаривая каждое слово:
— Я аж