Старослободские повести - Геннадий Николаевич Скобликов

Это чувство такого вот неудобства за себя перед другими было ей не вновь… но она и знала, что все это только так, поначалу, а потом все становится на свои места. Ее такое вот самоуничижение — это то обычное первое, что всегда бывает, когда попадаешь в обстановку, отличную от той — и более лучшую, чем в какой живешь сама. Всегда так: попадешь туда, где все чище, культурней, что ли, чем в твоей жизни, — и сразу же это вот неудобство за себя, вроде ты уже и вся неуместна в этой иной обстановке… вроде ты и чем-то хуже тех людей, кто живет почище и побогаче, чем ты. И в то же время сама знаешь, что по сути все это не так, что на самом деле ты не считаешь себя в чем-то ниже или хуже этих других людей… да только вот это истинное, ка́к ты знаешь о себе, — оно всегда и остается как бы про себя, а на люди так вот и толкает выказать эту свою неуместность в той обстановке — что вроде бы не про тебя. И теперь то же самое было с нею: увидела она эту палату — и сразу самоуничижение: она, деревенская баба — и в такой палате! А одновременно и это вот, что в глуби себя: такой же она человек, как и другие, какие б они там ни были видные, — и нечего ей стыдиться себя: они пусть и будут, какие там они есть, а она — какая она есть: что знают они друг о друге — кто какой?!

Перемещение этих таких вот чувств и мыслей, происходившее в ней как-то само по себе, пока она с помощью няни и сестры устраивалась на новом месте, было и естественным… и — она сама отдавала себе отчет в этом — неуместным тут: чай, этой вот Гале, бедняжке, и дела-то никакого нет до нее, до Варвары: кто она и какая она…

И уже ничего не оставалось от этого в общем-то дурацкого и неуместного, что только вот что перемешивалось в ней, а просто была теперь только вот эта другая палата, где, конечно, куда лучше, чем в прежней (и сестры, наверное, сюда почаще заходят), и была теперь у нее новая соседка по общему их несчастью — эта вот незнакомая ей Галя… о ком она со слов няни знала уже все наперед, если — не хотелось даже представить — все это так и будет. И она, посматривая сбоку на Галю (та так и лежала, с книгой на груди, и думала там что-то свое: собой приятная, лицо чистое, светлое… но больно уж худенькая, вон плечики-то какие, а руки тоненькие да длинные…), жалела ее не просто обычной человеческой — а почти материнской жалостью.

И она повернулась и посмотрела на Галю уже просто как на младшую из них двоих.

— Ты, Галь, дёр когда-нибудь ела? — неожиданно для самой себя спросила Варвара.

Девушка вздрогнула, потом повернулась к Варваре и вопросительно смотрела на нее. Прядь светлых волос упала ей на глаза, и она резким взмахом головы убрала их.

— Ты уж не смейся надо мной, деревенской бабой, — без всякой нарочитости, просто сказала Варвара. — Какая уж есть.

— Ну что вы! — И Галя несколько растерянно и приветливо улыбнулась ей. — Я… читала и теперь вот просто лежала и думала. — Тень чего-то неприятного и, наверное, трудного промелькнула на ее лице, девушка недовольно поморщилась — и этим как бы отбросила то, что там подступало к ней. — …Вы извините. Как вы назвали?

— Ну, по-вашему, по-городскому: терен, а по-нашему просто дёр, — объяснила ей со снисходительной улыбкой к самой себе Варвара. — Ты, наверное, подумала: вот еще и с мешками пришла — да?

— Ну что вы! — Галя искренне смутилась, и глаза ее заморгали часто-часто. — Я и не думала ничего. А можно попробовать?

— Чего ж нельзя! — обрадовалась Варвара. Эта Галя пришлась ей по сердцу.

Она развязала мешочек. Галя сдвинулась к краю кровати, протянула через проход к Варваре длинную тонкую руку. Варвара насыпала в узкую ладошку Гали черных сморщенных ягод.

— Он мытый, Галь, — сказала она. — …А можно и позвать няню, пусть еще помоет.

— А! — отмахнулась та и опять презрительно сморщилась: — Не все ли равно, что ли!..

«Знает, должно…» — подумала Варвара и пристально, уже как-то по-новому посмотрела на Галю. А та взяла несколько ягод, положила их в рот и сосредоточенно работала зубами, отделяя мякоть от косточек. «Конечно, знает», — решила Варвара, хотя и не увидела ничего такого в лице девушки.

— Вкусный, — обернулась к ней Галя. — Я ела этот терен, только прямо с веток. Мы осенью в колхоз на уборку ездили, там его тоже много было.

Господи, без всякого унижения этой Гали подумала Варвара: с твоими-то руками — и в колхоз на уборку! Что ж ты там делала ими, бедная? Этими твоими пальчиками: вон какие тонкие да длинные — а и красивые, нечего сказать! — с ними только вот книжки читать да там на пианино ваших играть. У них, у деревенских, от веку таких рук не бывало.

— Что ж вы там делали, в колхозе этом? — не скрывая только что думанного, добродушно спросила она.

— На картошку нас посылали. Вас как называть можно?

— Варварой мать с отцом назвали.

— А по отчеству?

— Отца Петром звали. Тетей Варей, Галь, — как же еще меня называть. У нас этого добра, Галь, — вернулась Варвара к терну, — хоть возами рви. Я каждый год помногу насушивала. Только смотри, не ругай потом меня, — засмеялась она, — от него зубы темнеют.

— Пусть темнеют, — скороговоркой ответила, Галя, метнула короткий взгляд на Варвару и, продолжая обкусывать там, во рту, ягоды, сосредоточилась опять на чем-то своем: выражение взгляда, близкое тому, какой Варвара уже чувствовала на себе, когда няня с сестрой перекладывали ее на кровать, а Галя сбоку мельком взглядывала на нее.

«Знает, все она знает», — уже определенней решила Варвара. И возникла догадка: а может, она, эта Галя, тоже догадывается, что и она, Варвара, знает это про нее? «…А про себя ты что — не знаешь!?» — будто обрезало ее.

— Хотите? — как бы очнулась Галя, взяла с вазы гроздь винограда и протянула ее Варваре. Она не посмела отказаться.