Старослободские повести - Геннадий Николаевич Скобликов
Врач говорил и все гладил руку Варвары, как какой-нибудь девчонке, и его голос, касание его прохладных рук понемногу успокоили ее. Она уже не рыдала, только все еще не могла унять слез. Она и верила и не верила врачу, но как-то само собой поверилось: почему бы и в самом деле не перевести ее или кого другого в другую палату, если там один человек.
X
В этот же день ее перевели в новую палату.
Пока Варвару везли в коляске по коридору, пожилая няня рассказала ей, что в той палате лежит дочь одного видного в городе человека. Зовут девушку Галей, у нее саркома, она безнадежна — чтоб она, Варвара, знала. Гале плохо одной, да и нужно, чтоб кто-нибудь был все время рядом с нею: неспокойная она… и мало ли что может случиться, когда она остается одна. А так девушка она хорошая, так что ей, Варваре, не надо чуждаться этой Гали, надо быть с ней поразговорчивей и, при всяком там случае, помочь успокоиться.
Из всего этого Варвара не понимала только одного: сама измученная болезнью, только что боявшаяся умереть — и она еще нужна кому-то! Ну, да бог его знает, думала, ить оно всегда есть кому-то еще хуже, чем тебе…
Новая палата была не чета прежней. Она вообще не походила на обычную больничную палату, скорее смотрелась спальной комнатой какой-нибудь хорошей квартиры. Тут стояло всего лишь две кровати — и не железные, как в прежней палате, а деревянные, темной полировки, низкие, с мягкими матрацами. И все остальное было под стать: у каждой кровати низкий столик и на нем лампа с зеленым колпаком, два низких кресла, слева от двери стоял бельевой шкаф. Пол меж кроватей был застелен мягким ковром болотного цвета, на окне висели веселые зеленые шторы. В углу была еще одна дверь: попозже Варвара узнала, что там отдельные для этой палаты умывальник и туалет.
«Ишь как тут!..» — оценила она, осматриваясь со своей коляски.
Эта незнакомая ей Галя встретила Варвару пристальным взглядом. Она полулежала высоко на подушках, по грудь прикрывшись зеленым верблюжьим одеялом в свежем белом пододеяльнике. На ней была красивая кружевная сорочка, обнажавшая узкие худенькие плечи. Видно, она читала перед этим, а теперь держала раскрытую книгу на груди и вот смотрела, кого вселяют к ней.
Варвара, после того, что рассказала ей няня, как-то не решилась прямо и просто посмотреть в глаза этой Гале — только вскользь прошлась по ней взглядом. Галя, видать, была высокая, но слишком уж тоненькая и худенькая, — и Варвара по этому первому взгляду дала б ей лет шестнадцать-семнадцать.
— Вот, Галя, привезли тебе соседку, — сказала вошедшая следом сестра, и Варвара отметила излишнюю бодрость в ее голосе.
Она кивнула Гале: мол, здравствуй, милая, принимай меня, раз уж так оно вышло нам… лежать тут вместе (ей подумалось: умирать тут вместе, но она поспешила погасить в себе это слово, заменила его словом л е ж а т ь) — и с этим выражением, никем, конечно, не замеченного смятения на лице встретила взгляд девушки.
…Пристальный, прямой, серьезный взгляд. И увидела, что поначалу ошиблась, дав Гале лет шестнадцать-семнадцать: ей было лет двадцать, если не больше. И это несоответствие девчоночьей хрупкости Гали с серьезным выражением ее бледного бескровного лица и особенно этих ее широко открытых серых темных глаз, в которых вместе с ответным приветствием было и еще что-то… будто испытующее, смутило Варвару. Она еще раз взглянула на девушку — и опять встретила эти ее глаза: широко открытые и прямо смотрящие на нее, Варвару, не отчужденные — но и не приветливые. И во все время, пока сестра и няня помогали ей перебраться из коляски в кровать, она чувствовала на себе этот взгляд девушки.
И бог уж знает отчего, но ей стало вроде даже боязно встретиться опять взглядом с этой Галей. Вроде как виноватой в чем-то оказывалась она, Варвара, перед этой девушкой, хотя они и видели-то друг друга первый раз в жизни.
И первое, чему поддалась Варвара, было естественное в этой обстановке для нее, деревенской бабы, самоуничижительное чувство: что, дескать, она вот случайно и незаконно оказалась в такой вот палате, предназначенной для людей совсем других: будто она присваивала себе то, что не ей принадлежало. И это вот молчание девушки, дочери видного в городе человека, этот взгляд она, Варвара, под своим же собственном чувством самоуничижения готова была принять — да и принимала — как выражение того, когда хотят сказать, что-де гусь свинье не товарищ. И когда няня принесла из прежней палаты — что там оставалось в тумбочке у Варвары: банку со сливочным маслом, начатую банку мутного покупного компота, два смятых кулька с конфетами и пряниками и два белых домашних мешочка: один с сахаром, другой с двумя-тремя пригоршнями сушеного терна, — тут, в этой палате, по соседству с этой вот Галей, Варваре стало вроде как стыдно за эти ее банки, кульки и мешочки. Ей так и казалось, что эта Галя обязательно оценивающе осматривает весь ее провиант и свою оценку переносит и на нее, на Варвару. И сама Варвара, в свою очередь, невольно посматривала на столик Гали, где в большой стеклянной вазе красиво лежали оранжевые апельсины, крупные красные яблоки, кисти винограда, а рядом на каком-то журнале с яркой обложкой были насыпаны разносортные дорогие конфеты. И она даже пожалела, что согласилась перейти в эту палату: в той, прежней, где их лежало в тесноте восемь человек, она чувствовала себя незаметной, никак особо не отличалась от других, никого там не смущалась. А тут, казалось ей, даже неудобным будет теперь развязать хотя бы тот же мешочек с терном и покислить рот. (Как-то раз попросила она Колюшку привезти ей этого терна: вот как захотелось ей тогда его! — а он взял и привез ей полный этот мешочек. Она смеялась над сыном: куда столько! — но оставила и потом почти весь раздала соседкам, понравился он им. Терн