Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

долгие часы у бассейнов и на пляжах, распластавшись под свирепым солнцем. Таким образом люди стремились превратить свою белую кожу в смуглую — считалось, что она придает человеку здоровый и привлекательный вид. Сосуществование этой идеи с белым расизмом представляло собой, по мнению автора, одну из интригующих загадок социальной истории. Даже после того, как медики установили, что избыток солнечного света влечет за собой повышенный риск раковых заболеваний и преждевременное старение, никто не торопился отказываться от вредной привычки, и она оставалась модной едва ли не всю первую треть следующего столетия. После Деструкции, Наводнения и прочих бед население планеты резко пошло на убыль. Все системы социального устройства рушились, и международная торговля вместе с туризмом начали хиреть. Хаос разрастался, численность населения продолжала падать. Вопреки тому, что предрекали демографы, межэтнические браки так участились, что за три-четыре поколения потомки многих белых реализовали старую мечту приверженцев солнечных ванн. Каким бы трагическим ни было наше положение, провозгласил один часто цитируемый комментатор, «мы выбрались из невзгод золотыми и медовыми». Расширение генофонда укрепило общее здоровье, хотя послевоенная радиация оказывала противоположный эффект. По-настоящему белокожие люди стали редкостью. Стыдно сказать, но теперь дискриминации подвергаются они. Обычная история. Не такие уж мы сладкие и золотые.

Я заснул только после трех. В пять на мое плечо уже легла рука капитана. Судно набирало ход. На плите нас поджидал желудевый кофе, на сковородке шкворчала яичница, и Джо требовалась помощь с парусом.

К вечеру мы прибыли на место и встали на якорь в проливе, в четверти мили от нашего острова. Мы надеялись поймать здесь ветер, чтобы зарядить аккумуляторы с помощью ветротурбины. В сумерках до нас долетел по ровной, будто стеклянной водной глади заунывный крик, а затем, с другой стороны, ответный: это перекликались гагары, самец и самка. Джо сказала, что эти птицы появились здесь лет десять тому назад. Остров был почти не виден. Мы различали только очертания лесной массы — темный горб, переходящий в покатую волнистую линию. Слева от нас торчал над водой кончик церковного шпиля — он четко выделялся на фоне догорающего заката. По дороге сюда нам попадалось много таких примет затонувших поселков. В отличие от жилых и офисных комплексов эпохи Фрэнсиса Бланди, они уцелели до наших дней. Острова, мимо которых мы плыли, притворялись, будто не знают, как выглядели когда-то эти края, и им почти удалось меня обмануть. Скрепя сердце я вынужден был признать, что и теперь здесь очень красиво.

Джо с Роуз ушли вниз, а я задержался на палубе, удивляясь охватившему меня трепету. Темный силуэт острова словно посылал мне через полосу воды грозное предупреждение. Как безрассудно тревожить мечту, спящую глубоким столетним сном! Я собирался вторгнуться во владения фантомов. Эта земля принадлежала Фрэнсису, Вивиен и тем, кто когда-то навещал их. Остров был могилой, и я замышлял похитить погребенное в ней сокровище. То, что я сам воссоздал этих литературных призраков из библиотечных архивов, только добавляло им неприступности. Такие знакомые — и такие недосягаемые! Мы готовились проникнуть в сердце моего персонального безумия.

Я подумал обо всем этом снаряжении, которое нам завтра придется тащить на себе по лесу, — о палатке, спальных мешках, флягах с водой и походной плитке, еще неизвестно, исправной ли, — и мне стало до боли тоскливо. Подобно Фрэнсису Бланди, я предпочитаю обитать в закрытых пространствах. Следить, чтобы я находился в тепле и безопасности, кормить меня и поить — забота других членов нашей хрупкой цивилизации. У всех свои обязанности и свои таланты. А взамен другие могут положиться на меня... в чем? Что́ я умею? Извлекать из небытия чужие стихи и по ходу дела съезжать с катушек.

Наутро, под водянистым солнцем, остров показался мне уже не таким неприветливым. Вкусив в рубке желудевого кофе и хлеба с джемом, мы с Роуз стали паковать вещи. С учетом продолжительных споров о том, что́ можно оставить, это заняло два часа. Подняв мой рюкзак, Роуз усмехнулась. Она принесла старинные весы. Почти восемнадцать кило. Вилы и лопату было решено использовать как трости. Мы подняли якорь, и поскольку стоял штиль, Джо завела мотор и направила судно к голой известняковой косе, откуда нам предстояло взобраться на берег. Со скоростью полусонного пешехода наша лодка тихо заскользила по чистой воде глубиной не больше двух метров. Внизу, среди пучков бледно-зеленой морской травы, растущей на россыпях известнякового щебня, шныряли стайки серых и оранжевых рыбок, а иногда попадалась пресноводная черепаха или водяная змея. Однажды мы проплыли над ровным барьером из тесаного камня — видимо, остатками старинной кладки. Как и большинство других островков, наш целиком покрывала плотная мешанина дубов, берез и покосившихся мертвых стволов. Подлесок состоял в основном из крапивы и терновника, вялых и еще не оживших после зимовки. Джо была права: летом нам пришлось бы гораздо тяжелее. Она перевела мотор на реверс, выключила его, и «Морячка» медленно пошла по инерции впритирку к скалам. Роуз спрыгнула на них с причальным тросом, и я передал ей рюкзаки. Когда Джо дала задний ход и пожелала нам удачи, уже перевалило за полдень. Она обещала бросить якорь на том же месте в проливе и ждать.

С рюкзаком за плечами и лопатой в руке я зашагал по косе вслед за Роуз. Впереди был крутой берег, который тянулся влево и вправо насколько хватало взгляда. Не обойти. Пока мы не приблизились к нему, он казался отвесным. Взяв с собой моток веревки, я полез наверх. Основания стволов служили мне опорами для ног, а веревку я распускал за собой. Потом Роуз привязала к ней рюкзак, и я втащил его по склону. Дважды он застревал между деревьями, и ей приходилось подниматься и освобождать его. Только через час мы оба очутились наверху со всей своей поклажей. Надо было отдышаться. «Морячка» уже стояла на якоре — мы видели ее оттуда, где сидели. По нашей оценке, мы продвинулись по линии, ведущей к цели — мы назвали ее точкой Долли, — примерно на тридцать метров. Прежде чем тронуться дальше, мы отметили место кучкой сухих веток.

Наш азимут составлял триста пятьдесят два градуса. Чтобы не сбиться с курса, мы действовали просто. Роуз уходила вперед как можно дальше, держась при этом в зоне видимости. Я все время смотрел на компас и, когда она оборачивалась ко мне, жестами помогал ей занять правильное положение. Там она ждала, пока я поравняюсь с ней, измерив расстояние шагами метровой — как я полагал — длины. Цифры я записывал в блокнот. Дело шло медленно. Под тяжестью рюкзаков спины у нас трещали. Веретенообразные деревья росли близко друг к другу, местами густо, как бамбук. Не отойдя и на десять метров, Роуз терялась за ними, как за глухой стеной. Через двести девяносто один метр, если верить моим подсчетам, мы уперлись в овраг с заболоченным дном. Пересечь его метровыми шагами было невозможно, и нам ничего не оставалось, кроме как оценить его ширину на глаз. Ноги у нас промокли. Позже мы наткнулись на огромный участок, плотно заросший высоким кустарником. Чтобы его обогнуть, мы повернули на восток и отсчитали двести десять метров. Расчет отсчитать потом столько же на запад не оправдался, так как кусты не росли удобным прямоугольником. Я скорректировал наш маршрут, набросав новую карту. Роуз сочла ее ошибочной. Еще полчаса