Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

с собой и ее тело несколько дней пролежало на полу. Моя вина! Я тихо повернул ключ. Внутри горела одна лампа — у низкого столика около дивана. На столике была пустая бутылка и два бокала с остатками красного вина. Диван напоминал неубранную постель. Две его подушки валялись на полу. Дверь в спальню была закрыта. Когда я ступил в комнату и входная дверь за мной захлопнулась со щелчком, раздался приглушенный голос Роуз. «Черт!» В ночной тишине слово прозвучало отчетливо. Затем — скрип кровати. Мгновение спустя дверь распахнулась, и передо мной возникла она в халате — моя жена, взъерошенная и прекрасная, мягко прикрывшая за собой дверь спальни, где остался ее любовник.

В данных обстоятельствах любая первая реплика не могла не прозвучать глупо.

— Ты рано вернулся, — без выражения сказала она.

Это было произнесено как упрек. Помолчав, я ответил:

— У тебя гость.

Она шагнула вперед, подняла подушки и отнесла бокалы с бутылкой в раковину на кухне, уничтожая улики, приводя все в нормальный вид. По крайней мере, двигаясь в этом направлении. Подойдя ко мне, остановилась и обеими руками пригладила волосы, растрепанные в случке, которую я прервал.

— Мне очень жаль, Том.

Я ждал.

— Поговорим утром. Ты можешь поспать на...

— Выгони его.

— Нет.

— Тогда я сам.

Когда я тронулся к спальне, она встала у меня на пути.

— Ладно. Ладно. Только без драки.

— Ее не будет, если он сейчас же исчезнет.

Она ушла внутрь, с шумом закрыв за собой дверь. Я бросил рюкзак на пол и сел. Из спальни доносились голоса — в основном ее, с односложными вкраплениями мужского. Даже в моем взвинченном состоянии я не мог унять любопытство. В нашем коридоре был специалист по Джейн Остин, которого, по слухам, привечали многие обитательницы преподавательского общежития. Другая возможность: когда мы с Роуз ходили в один из технических корпусов, там был рослый блондин, разработчик ИИ. Роуз долго с ним разговаривала. Он порвал бы меня на клочки за две секунды.

Дверь открылась, и моя жена вышла первой.

— Он уходит, хорошо?

Она повернула руки ладонями вниз и словно придавила ими что-то невидимое, показывая, что обстановка разряжена, или желая ее разрядить. Жалкая попытка. За ней показался любовник. Я узнал его сразу и оторопел. Кевин Говард с идеально гладким личиком и губками, созданными для поцелуев! Я встал — посторонний подумал бы, что из уважения. Возможно, так оно и было. Каков, однако! Его лучший друг, даже его мать, не поверили бы, что ему по плечу такая женщина, как Роуз. Было время, когда и сама Роуз в это не поверила бы. Не глядя на меня, он поспешил к двери. Роуз предусмотрительно держалась между нами. Как только он скрылся, она прошла мимо, тоже стараясь не смотреть в мою сторону, и заперлась в спальне. Квартиру окутала тишина. Я снял плащ и ботинки, нашел в шкафу одеяло, растянулся навзничь на диване и стал ждать, когда уймется сердце и придет сон.

Теперь я делил ванную со специалистом по двору папы Иннокентия III, его реформам, крестовым походам и духовной власти над европейскими правителями начала тринадцатого века. Когда мы с Сирилом Бейкером случайно встречались на лестничной площадке и останавливались поболтать, он вскоре переводил беседу на этот двор. Он говорил о его сложной структуре и интригах с восторженно-недоуменным видом. Предлагал дать мне почитать разные книги о нем, в том числе свою. Однажды он сказал, что был бы полностью доволен жизнью, если бы перестал наконец жалеть о том, что ему не выпало жить в ту пору.

Сирил тщательно следил за чистотой сантехники и кафельного пола в нашей ванной. Он протирал тряпочкой стены, хромированные краны и лейку душа, и посыпал унитаз хлоркой при любом удобном случае. Свои туалетные принадлежности и полотенце он каждый раз приносил с собой и уносил обратно, не оставляя после себя никаких следов. Я никогда не был неряхой, но тут и мне пришлось подтянуться. В Бодлианке я ни разу не получал номера с отдельными удобствами и потому крайне сочувственно относился к идее асептического коммунального пространства, полностью избавленного от признаков чужого присутствия. Я хотел быть один, хотел очиститься от всякой скверны, путаницы, связей и обвинений, особенно Роуз и своих собственных. Безразличие, охватившее меня в горах Сноудонии, сгустилось и отвердело в непоколебимую отрешенность затворника. Слова «нравится» и «не нравится» потеряли смысл. Моя комнатка, похожая на монашескую келью, меня устраивала. Ее загромождали коробки с одеждой, книгами и записями — они стояли вдоль стен штабелями почти до потолка. Больше коробок, чем в архивах Фрэнсиса и Вивиен, вместе взятых. Та часть моей жизни, которая не заключалась в них, парила где-то в оцифрованном виде, отрезанная от всего и вся, как я сам.

Моей единственной привязкой к миру была работа. Я никуда не продвигался, не делал открытий и ничего не писал. Погружение — вот все, чего я хотел. Плавать в сумраке невосстановимого прошлого среди знакомых затонувших судов и их обломков было достаточно. Сосредоточившись на перечитывании, я бесцельно просматривал сотни имейлов Перси Грина, начиная с 1990-х годов и позже. Технические характеристики и цены скрипок, любовные послания к Вивиен, планы на вечер и выходные, блюда, которые он намеревался для нее приготовить. Он хорошо знал итальянскую кухню, питал пристрастие к «добротным столовым винам Миди[36]», терпеть не мог плохих ножей и принес в ее квартиру на севере Оксфорда свои. В молодости он играл в регби и выступал форвардом второй линии за серьезную любительскую команду, пока не порвал связку в колене. Он обожал пешие походы, в том числе по сильно пересеченной местности, умел все починить, справлялся с проводкой и сантехникой. Среди друзей Вивиен такой мастер на все руки был редкостью и пользовался большим уважением, как Крис Гейдж у четы Бланди. Иногда Перси выручал их в экстренных случаях. Круг Вивиен складывался в основном из ученых, состоявших в браке с другими учеными. Перси бросил школу в шестнадцать лет. Чтение и разговоры о книгах действовали ему на нервы. В качестве отдыха от кропотливой возни со скрипками он играл на пятиструнном банджо в джазовой группе под названием «Хотфит», которая по уикендам развлекала публику в одном из пабов восточного Оксфорда классическими номерами Джелли Ролла Мортона. Манера его игры, с ленцой, но аккуратная, напоминала стиль Джонни Сент Сира, и он умел непринужденно применять весьма необычные увеличенные аккорды. Местные знатоки особенно ценили его соло в «Доктор Джаз».

Паб, где выступала группа Перси, находился на Каули-роуд, довольно далеко от обычных маршрутов Вивиен. Как-то теплым воскресным вечером ее привела туда знакомая супружеская пара, арабист и испанистка. Вивиен никогда не интересовалась джазом, тем более традиционным новоорлеанским, но когда она сидела за пинтой горького пива, то болтая с друзьями, то слушая, ее постепенно заворожили жизнерадостная круговерть трубы, тромбона и кларнета, слоновья поступь эуфониума, а больше всего — прерывистое синкопированное треньканье банджо. Она сама немного играла на пианино, и сноровка музыканта, использующего по четыре разных, но связанных аккорда в каждом такте, произвела на нее впечатление. Она смотрела, как его левая рука мечется вверх и вниз по ладам, любовалась игрой мускулов на оголенном предплечье и, конечно, разглядывала его лицо, «самое эротичное в человеке, если не считать ума. Ах, неужели это первый побег немолодой женщины из своего тела?»

Ее дневники отражают и словно предсказывают ее путь к нему. Он ни разу не взглянул на свои руки. Его внимание было обращено к публике, хотя «порой он награждал мимолетной улыбкой и благодарным кивком