Все ангелы живут здесь - Анатолий Григорьевич Малкин
В Париже был праздник. Там, где на Елисейских Полях президенты обычно принимают военные парады на День республики, буйствовало цветастое, шумное, ни на что не похожее карнавальное шествие. Огромные грузовики, превращенные в пароходы, колесницы, замки и серали, усеянные танцующими и поющими людьми в театральных костюмах, медленно плыли среди толп полуголых, с размалеванными лицами и телами мужчин и женщин, которые дудели на всевозможных инструментах, били в литавры и барабаны, взрывали хлопушки, извергавшие тучи конфетти и радужных лент.
Про этот будущий парад в курилке Гранд-Пале говорили не переставая. Обсуждали охотно и непримиримо — может, потому, что среди охранников вовсе не было французов, и тем более парижан.
Сима не курил, и хотя чувствовал себя неуютно, но обычно сидел со всеми за компанию. Курить он, как и все мальчишки, пробовал еще в школе, но удовольствия какого-то особенного от этого занятия не ощутил, а тратить время и деньги на то, что не нравилось, было не в его характере. Обыкновенно он, устроившись поближе к двери, думал о чем-то своем, не вслушиваясь в разговоры коллег, которым мало что нравилось в окружавшей их жизни. Но сегодня все было по-другому — они превзошли себя. Съежившись под потоком скверных слов, Сима никак не мог понять причину такого ожесточения.
Ему, например, те, кто сам себя называл «другой», казались хоть и чудными, и выпендрежными, и грешниками, конечно, но не вызывали чувства опасности, презрения или ненависти. В конце концов, думал Сима, человек принадлежит прежде всего себе, а потом уже богу, близким, друзьям или государству. И любить он волен, что и кого хочет, — разве не в этом заключался смысл жизни?
Тут он вдруг понял, что его коллеги перешли на арабский, поглядывая на него с какими-то гадкими улыбками. Сима знал, что они относятся к нему как-то не так. Даже когда появилась Полин и он начал гулять с ней под руку, все равно он не чувствовал от них приязни и мужского товарищества. Может, потому, что хотя он и жил там, где они, но был другой веры, не знал их анекдотов и носил в рюкзаке толстые книжки.
Так же было и дома. Мамочка, когда напивалась, таскала его за волосы и кричала, что он совсем как девчонка, размазня, ничего мужского в нем нет. Она словно выплевывала эти слова ему в лицо, отчаянно захлебываясь визгливым смехом.
Видно, о мамочке он вспомнил тогда неспроста. Ему крикнули, что кто-то ожидает его у входа, и когда спустился по железной винтовой лестнице, увидел неестественно напомаженное ее лицо.
— Господи! Как же это? Откуда вы здесь?
— И это все, на что ты способен? Разве так принято встречать родную мать?
Как она вычислила, что он в Париже, что работает в музее, так и осталось без ответа — она просто ткнула пальцем, обтянутым ажурной кружевной перчаткой, себе в грудь и гордо покачала головой:
— Сердце матери — его разве обманешь? Оно чует родную кровь.
Одета она была, как всегда, странно — короткая атласная юбка, туфли на высоченных шпильках, ярко-желтый пиджак, а на голове пришпилена шляпа с широкими полями, словно она только что прибыла с ипподрома.
Голос у нее остался таким же пронзительным, как и прежде, и свободно перекрывал уличный шум, поэтому посетители музея, толпящиеся перед входом, с любопытством наблюдали встречу с блудным сыном.
— Какой ты застенчивый, прямо как девочка.
Мамочка резко дернула его к себе и, как Сима ни отбивался, расцеловала, измазав ярко-красной помадой. Сумасшедшие, огромные глаза были наполнены таким лихорадочным блеском, что Симу затрясло от страха. Мать ухватила его за рукав и потащила за колонны, подальше от людей.
— У тебя деньги есть? Сима, мне сейчас очень надо. Очень.
Это она прошипела ему на ухо, сжимая его локоть, словно щипцами, и он простился с полученной сегодня зарплатой.
— Конечно, мама.
Сима протянул ей почти все деньги — слава богу, двадцатка лежала в кармане брюк. Мамочка деловито пересчитала деньги, взглянула на него вопросительно, потом вздохнула с сожалением, щелкнула замком сумочки и снова заулыбалась:
— Спасибо, голубчик. Каким же красавчиком ты у меня получился. У тебя девочка есть?
— Мама, ну, пожалуйста.
— Все, все, молчу. А я тоже не одна, извини, вон мой кавалер. Ты же знаешь, они на меня как мухи летят.
Неподалеку у такси переминался с ноги на ногу высокий парень в желтых замшевых штанах до колен и в джинсовой жилетке поверх расшитой узорами рубахи. На голове у него торчала крохотная тирольская шляпа с петушиным пером.
— Это Франц. Хорош, правда? Словно вчера с гор спустился! Но мужик что надо, я тебе скажу. Все, все, молчу. Мы поживем у тебя немного? С недельку, скажем, ладно?
— Ты разве знаешь мой адрес?
— Обижаешь, детка. С Фатимой я уже обо всем договорилась. Ладно, мы пошли.
Когда такси с мамочкой растворилось в потоке машин на мосту, Сима оставил на служебном входе заявление с просьбой окончательного расчета, выскочил на набережную, запрыгнул на борт речного автобуса и долго плыл до самой конечной станции, там пересел на метро, на котором уехал в другой конец города, пока не опомнился на незнакомой улице.
В один момент он остался без работы и без дома. У Полин был отпуск, она уехала к родным, и единственным человеком, который мог бы ему помочь, оставался Элтон.
Машину резко качнуло на повороте. Водитель, обернувшись, проговорил что-то извинительное, но Сима не вслушивался — качнул головой в знак того, что все нормально, не желая отвлекаться от воспоминаний.
Он вспомнил себя на улице, рядом с грузовиком с откинутыми бортами, с которого что-то кричит ему Элтон. Он был разодет под восточного султана — в роскошную белую чалму с золотым пером, розовые широченные шальвары и расшитую стеклярусом жилетку, прямо на загорелом теле. Рядом кружилась завернутая в прозрачный газовый наряд высоченная девушка с бритой крохотной головой на гибкой шее, покрытой сплошной татуировкой.
Элтон протянул Симе руку и буквально выдернул его из толпы на платформу грузовика. Музыка оркестров, летевшая со всех сторон, смешивалась с криками, взрывами петард, аплодисментами, смехом, превращаясь в бьющую по ушам какофонию звуков, которая была бы нипочем разве что глухому.
Сверху Сима увидел всю процессию — одетые в карнавальные костюмы, а часто и вовсе раздетые, размалеванные самыми дикими сочетаниями цветов и красок, мужчины и женщины шествовали по главной улице Парижа.