Все ангелы живут здесь - Анатолий Григорьевич Малкин

Какая боль? Какие пытки?

Раз неживой — все ерунда!

Ночью у Ксении начались схватки, и в пять утра родился мальчик. Когда-то в это же время появился и Зимин.

Сны с возрастом стали ему сниться многофигурные, с подробным сюжетом и множеством слов, очень реальные, разглядывая которые иногда хотелось, не отрываясь, записать давно забытую подробность, но утром все забывалось, потому что он ленился и не записывал.

Сейчас Зимина разбудили удачно — он припомнил, как бог ответил ему однажды.

Было это в Бадене — городке невеликом, но известном, название которого вам обязательно повторят дважды, словно сомневаясь в вашем слухе.

Зимин оказался там, потому что тамошний музей хотел получить пару его ранних работ.

После успешных, но долгих переговоров из развлечений, кроме еды и питья, разумеется, ему с Ириной доступными остался променад вдоль неширокой реки, питье теплой минералки, слегка припахивающей тухлыми яйцами, и посещение казино. Зимину там было скучно, а Ирина боялась завестись, потому что была отчаянным и довольно удачливым игроком.

Еще была местная русская церковь. Она была знаменита, потому что перевидала и царских особ, и всяческую аристократию, и наших великих, разумеется. Ивана Сергеевича, Федора Михайловича и Николая Васильевича.

И поскольку был канун православной Пасхи, Зимин с Ириной решили посмотреть на крестный ход.

Подъехали, когда служба внутри стихла, двери распахнулись, и на церковное крыльцо вышел батюшка — типичный выпускник Вышки или МГИМО, аккуратный, небольшого росточка мальчик, с лицом, в котором все располагало к доверию, кроме конфетных губок — бантиком. За спиной его возвышалась дородная женщина-башня. Сильно набрякшие веки совершенно скрывали ее глаза, отчего лицо женщины моментами делалось похожим на безглазые лики каменных скифских баб, что торчат на курганах в степи.

Батюшка быстрыми небрежными движениями благословил особо страждущих. Подставляя крест всем желающим для поцелуя и попыхивая ладаном в разные стороны, он устроился во главе колонны, вслед за иконами, хоругвями и крестом.

Распахнутые окна домов, через дорогу от церковного двора, были густо утыканы лицами местных немцев. Они с интересом рассматривали разношерстную толпу варваров, у которых бог воскресал почему-то на две недели позже известного всем нормальным людям срока.

Но как только пономарь запричитал гнусавым голосом, а небольшой хор из четырех тетенек в газовых платках пристроился к нему тоненьким дискантом, произошло небывалое — с неба вдруг рухнул беспощадный ливень, просто водопад, как в тропиках.

Лишившись бесплатного зрелища, немцы стали огорченно закрывать свои окна, но во дворе-то укрыться было негде. Батюшка, в облепившем его худые чресла церковном одеянии, выглядел словно общипанный цыпленок. Женщина-башня щелкнула над ним затвором автоматического зонта, и, мученически улыбаясь, он повел крестный ход.

Ирина что-то кричала Зимину из открытой дверцы машины, но он, мгновенно промокший до нитки, словно и не слышал ничего, шел следом за людьми, старающимися укрыть горящие свечки под зонтами, и не уворачивался от дождя. Видимо, посчитал, что это был знак ему — умыться и очиститься.

Когда крестный ход обошел церковь, дождь вдруг пропал за облаками, словно привиделся. Никто из молившихся не сердился, не ворчал, разглядывая размокшую обувь, — все тихо пошли по домам. Только батюшка вдруг запнулся о полу намокшей ризы и чуть не упал в воду, но спасла матушка-великанша. Подхватила на руки, как ребенка, и бережно поставила на ступеньку крыльца.

В гостинице Ирина ругалась матом на пяти языках, которые знала, включая идиш, что звучало почти трогательно. Заставила Зимина раздеться догола и загнала в ванную, практически в кипяток, не обращая внимания на его шуточки:

— Дай мне молодильное яблочко, я боюсь свариться вкрутую.

Но глинтвейном, который считала лучшим лекарством от простуды, все-таки накачала.

Когда завернутый в широченный махровый халат Зимин устроил голову на ее коленях, она захотела понять про его показательное выступление на крестном ходе и долго смеялась после его объяснений.

— Больно много ты о себе возомнил, чтобы бог стал портить праздник из-за твоих грешков. Возле церкви было полно персонажей, которым ты и в подметки не годился по уровню дерьмовости.

— Ну кто, например?

— Cладкая парочка.

— Постой, ты про батюшку с этой великаншей говоришь?

— Быстро соображаешь.

— Она жена этого мальчика?

— Этот мальчик тот еще фрукт. — И, подсушивая Зимину голову феном, Ирина рассказала ему, что те двое специализируются на состоятельных дамах зрелого возраста с тоской во взоре. Мальчик заморачивал дамам голову сказками про свою несчастливую судьбу до полной потери ими воли, состригал все что можно — но по-умному, под видом пожертвований на храм. Потом вдруг начинал мучиться угрызениями совести. И тут объявлялась матушка со множеством детей и болезней, и, во избежание скандала, даму уговаривали не противиться горестной доле.

— И никто ему по роже не треснул?

— А за что? Известно ведь, что бывает с женщинами определенного возраста.

— Как хорошо ты знаешь про это. Откуда?

— Так ты отогрелся? — спросила она. И, сбросив халат, пошла к кровати.

Ирина была очень умной женщиной, именно поэтому ее уверенность в себе была удивительна. Возраст ведь не спрячешь, особенно когда поворачиваешься спиной. Без одежды. А она вела себя так, словно Зимин был слепой. Тогда он подумал об этом в первый раз:

— Слушай, ты откуда знаешь про эту семейку?

— Знакомая рассказала — всю жизнь ей поломал, сволочь.

— Очень хочется, чтобы бог его наказал.

— Когда-нибудь он обязательно умрет, это правда. — Она чмокнула Зимина в нос, отодвинулась на свою половину кровати, устроила в виде треуголки вторую подушку у себя на лице — без этого приспособления спать не могла — и через минуту уже дышала ровно.

Зимина всегда поражала эта ее способность засыпать без мучений.

Сам он полежал в темноте рядом, завистливо слушая рядом мерное посапывание, потом осторожно сдвинулся на край кровати — жена спала чутко, словно внутри ее сна работал какой-то сторож, который следил за ночными опасностями. Подумал и решил, что если человек хочет, чтобы его любили, то совсем неважно, сколько ему лет.

Оба вертолета были набиты под завязку — все десять пассажирских мест были заняты возбужденными предстоящим опасным путешествием его товарищами. Из уже летавших над горной страной был один Зимин. Ну и пилоты, конечно.

Удивительно, как меняются люди, покинувшие горемычную