Жакаранда - Гаэль Фай
Клод опустился на скамью и закрыл глаза. Где-то в поле замычала корова. Слышно было, как кудахчут куры. Одна женщина плакала украдкой, заслонившись подолом китенге, другая высморкалась в руку и вытерла ладонь о траву. Я давно бросил записывать. Я хотел поймать взгляд Клода, просто чтобы сказать ему: я здесь. Я снова видел перед собой одинокого маленького мальчика, с которым познакомился одиннадцать лет назад, и думал, какая бездна нас разделяет – и тогда, и сегодня – и будет, безусловно, разделять всю жизнь. Один из судей попросил Гаспара встать и произнести клятву: “Призываю Бога в свидетели, что скажу лишь правду”. Юноша нервничал. Маленькие тёмные глаза бегали по лицам толпы. Натянутым голосом он стал объяснять, что Клод лжёт, что он ничего не делал, не видел и не слышал. Он так размахивал руками, так путался в показаниях и нелепых подробностях, что и судьи, и зрители стали смеяться. Тогда председатель напомнил, что признавшим вину полагается смягчение наказания, а те, кто что-то знал и скрыл, будут преследоваться по закону. После него какая-то женщина из зрителей попросила слова. Она представилась той, что подобрала и выходила Клода. По толпе пробежал приглушённый шёпот. Секунду они с Клодом смотрели друг на друга так пристально, что между ними словно ощущалась непостижимая связь. Она рассказала, что в то утро проследовала тайком за отрядом убийц, к которому стихийно примкнул её муж, когда те шли мимо дома. Спрятавшись за кустом, она видела, как Кот ударил Клода по голове мачете. На этих её словах женщина из толпы вдруг закричала, что убийцы вернулись. Похоже, у неё начались галлюцинации: она кричала, что Интерахамве здесь и нападают на нас. Понадобилось несколько человек, чтобы усмирить её и увести. Как только воцарился порядок, первая женщина продолжила рассказ. Она объяснила, что убийцы, сочтя Клода мёртвым, бросили его и пошли дальше. Они окружили остальных, велели женщинам и детям раздеться догола и увели их в неизвестном направлении. Воспользовавшись тем, что убийцы скрылись, она подошла к Клоду и поняла, что он ещё дышит. Тогда она тайком, петляя, чтобы их не заметили, отнесла его на спине домой. Почти два месяца она выхаживала мальчика незаметно от всех – в первую очередь, от мужа, – а потом, когда он уже мог держаться на ногах, велела уходить безлунной ночью, потому что убийцы, не найдя его труп, заподозрили, что он выжил, и теперь искали его. Свои показания она подытожила, сказав, что те убийцы были хуже всех казней Египетских, что это безумие никому не принесло добра, а мужа её за все кровавые грехи покарал Господь, потому что он умер от холеры, когда они бежали в Заир, и теперь она молится, чтобы Руанда наконец зажила в мире и согласии. Судьи поблагодарили её.
Дальше пришла очередь Кота давать показания. Принеся клятву, он сразу сообщил суду, что уже отсидел в тюрьме восемь лет и теперь предпочитает во всём признаться, чтобы облегчить совесть, но также и потому, что судьи будут к нему тогда милосерднее. Был уже полдень. Мы изнемогали от зноя. Клод, уперев локти в колени, обхватил голову и смотрел в землю. Меня мутило. У Сартра еле ворочался язык, но он, обдавая меня кислым дыханием, продолжал вполголоса переводить мне слова убийцы. Голос у Кота звучал спокойно, как бы отстранённо:
– Всё, что сказала сейчас пожилая женщина, правда. Я ударил этого мальчика. Гаспар уговорил нас, чтобы мы не убивали остальных на банановом поле. Он всё повторял распоряжение мэра, который, из соображений гигиены, просил не бросать тела гнить на холмах. Еще Гаспару пришла мысль раздеть тутси и забрать их одежду, пока она ещё не в крови. Остальные согласились, потому что хотели подарить красивые платья жёнам и дочерям, когда вечером вернутся домой после работы. Когда они разделись догола, мы повели их. Сейчас среди собравшихся я вижу людей, которые смотрят на меня как на преступника. Но когда мы шли в тот день через деревню, эти же самые люди, которые осуждают меня сегодня, стояли на обочинах и тыкали в тутси пальцем, смеялись над телами женщин, плевались в них, кидали камни, называли их тараканами и змеями. Я, может быть, убивал собственноручно, но это вы приговорили их – своими мыслями, словами и безжалостными взглядами. Вы не лучше меня! Это я должен был сказать. Продолжаю. Выше по холму была выгребная яма, которой мы уже пользовались в первые дни убийств, когда скинули туда несколько тутси. Оказавшись перед ней, девочки встали на колени и стали извиняться за то, что они тутси. Женщины знали, что всё кончено. Мы сбросили в отстойник всю семью. Потом задвинули сверху бетонной плитой. Сегодня я жалею, что поступил так, и хотел бы призвать всех, кто был тогда со мной, рассказать правду, чтобы облегчить совесть. Теперь, когда я признал свою вину, внутри у меня спокойно. Я никогда не испытывал ненависти к тутси, я рос вместе с ними в добрососедских отношениях. В девяносто четвёртом году я только исполнял распоряжения властей. За всё, что я содеял, прошу прощения у правительства Руанды и у Господа Бога.
Бледное небо висело над холмами. Всё замерло от зноя – и люди, и природа. Судьи дописывали свои заметки на неподшитых листах. Клод так и не поднимал головы. Тишина была оглушающей. Гаспара приговорили к тридцати годам тюрьмы, а Кота, с учётом чистосердечного признания, только к восемнадцати.
15
Клод перестал отвечать на звонки: он уехал на озеро Киву, побыть несколько дней в одиночестве. Сартр, сильно подкошенный судом, не покидал своего гамака под авокадовым деревом во Дворце. Он целыми днями читал Библию и рассуждал о человеческой душе. Я же дневное время проводил в доме Евсевии, пока она была на работе, а Стелла в школе, перечитывал записи, стараясь наметить структуру диплома. Но работалось плохо. Плотность истории – и большой, руандийской, и частной, лично Клода, – потрясала и давила на меня. Мне казалось, боль неизлечима. Как здешние люди умудряются жить, когда внутри у них такая трясина?
Чтобы отвлечься от этих мыслей, я иногда приходил на террасу к Розалии.