Жакаранда - Гаэль Фай

– Чем ты теперь занимаешься? – спросила мама.

– Я как все, борюсь. Забочусь о старушке Розалии. Они с дочерью тридцать лет прожили в изгнании, в Бурунди. Не знаю, помнишь ли ты мою тётю Мариану, – это мать Ивонны, двоюродной сестры, которая ещё вышла в Бужумбуре за француза?

– Честно говоря, нет…

– Ну конечно, ты ведь так давно уехала. В общем, Мариана теперь часто ездит в Бурунди и попросила меня позаботиться о Розалии. Она, как вернулась, больше не хочет покидать Руанду. Я была так рада, когда она поселилась у меня. Мы с ней постоянно шутим. Ей скоро сто лет, а тут всё в полном порядке.

На последних словах она постучала по виску. Потом повернулась к Розалии и сказала ей что-то на киньяруанда. Ответ старушки вызвал общий взрыв смеха.

– Ну, Венансия, а что я говорила? Такая она юмористка! А ещё благодаря ей я многое узнала про семью. Надеюсь, она будет жить долго и ещё успеет рассказать всё Стелле. А в остальном – хожу на вечерние курсы по международному праву и по английскому тоже, потому что не собираюсь всю жизнь просидеть в простых секретаршах. Теперь, когда в стране все мужчины либо в изгнании, либо в тюрьме, либо в братских могилах, надо нам этим пользоваться – устроим женский переворот, а?

И она снова рассмеялась.

– Ты, Евсевия, всё такая же – как всегда, куча планов. Помню ваш с Эженом неукротимый авантюризм. Только вы вдвоём и рискнули вернуться сюда что-то менять, после того как в семьдесят третьем мы все бежали.

– И что в итоге? Знаешь, дорогая, после девяносто четвёртого я потеряла часть себя. Но сегодня выбора у нас нет, нужно всё отстраивать заново. Таков ведь замысел наших кадого, верно? Они сражались, чтобы положить конец безумию. Надо, чтобы Стелла с Миланом могли жить в этой стране спокойно, гордясь, что они руандийцы. А не жались к стенам и не росли в постоянном страхе за свою жизнь, как это было у нас с тобой и у всего нашего поколения.

– В тебе, сестра, много храбрости, – проговорила мать. – Не знаю, откуда ты будешь черпать силы, но храбрости в тебе много. Я бы не смогла снова здесь жить.

– Тебе нравится Руанда, Милан? – спросила Евсевия, отводя взгляд от матери, как бы не желая переубеждать её.

– Да, да… – пробормотал я.

– Так слушай меня внимательно: после геноцида многие из тех, кто всю жизнь прожил на чужбине, вернулись. И кто бы тебе что ни говорил, это твоя страна. Твои предки жили на этих холмах, и некоторые из них отдали жизнь, чтобы ты здесь чувствовал себя дома.

Я слушал её ошеломлённо. Это она говорила со мной или хотела через меня сказать что-то маме? Её слова проникали внутрь меня, подбадривали. Я никогда и не думал, что моей страной может быть не только Франция. Что я могу быть здесь не только туристом, иностранцем, отдыхающим. Евсевия открыла мне объятия, чего я никогда не видел от матери. Барьеры исчезли. Мне было трудно скрыть волнение, но тут послышался детский плач. Евсевия скользнула в дом, а потом вернулась и положила Стеллу на руки моей маме.

– У неё что, зелёные глаза?

Мама удивлённо заговорила на киньяруанда со старой Розалией, и Тётя Евсевия, видя моё любопытство, перевела ответ:

– Бабушка Розалия говорит, что считается, будто светлые глаза несут беды. Я же всегда отвечаю ей, что с бедами я знакома так близко, что уже с ними породнилась. – И прибавила, смеясь: – Милан, твоя очередь держать Стеллу.

У меня округлились глаза, я занервничал. Я ещё никогда не держал на руках младенца, а она казалась такой хрупкой.

– Она ещё слишком мала, – подтвердила моя мать.

– Нет-нет, возьми её. Она уже пообщалась с Венансией, а теперь хочет познакомиться с тобой.

Мать не доверяла мне, так что я захотел показать ей, что уже не маленький. Вспомнились слова Клода: “Ты просто ребёнок!” Я принял Стеллу на руки и сел, держа её на согнутых руках, так что голова покоилась у меня в ладонях. Малышка пронзительно смотрела на меня зелёными глазами с таким выражением, будто улыбается.

– Что ж, думаю, вы друг друга признали, – воскликнула Тётя Евсевия. – Ты первый, кого она удостоила улыбки!

Я был потрясён. Как будто сердце расширялось внутри, напитываясь чем-то горячим и нежным. Вдруг, на миг, из-за открытости и теплоты Тёти Евсевии, из-за того, что я держал на руках ребёнка, во мне вспыхнуло чувство, будто я обрёл семью.

После ужина я убрал со стола и помыл посуду. Старая Розалия готовила чай, Евсевия кормила Стеллу грудью, а мама ушла в душ. Как только малышка заснула в люльке, мы вчетвером снова собрались в гостиной на последнее чаепитие перед сном. Мама как будто была в нетерпении.

– Евсевия, слушай, помнишь, в Бужумбуре был салон “Никель студио”, его держал один руандийский фотограф, которого звали Камузинзи?

– Ну конечно, помню. Мы с Эженом ездили в Бужу на свадьбу к его брату, это был восемьдесят девятый год. И сделали в той студии семейный снимок. Он даже висел вот тут, над креслом, много лет. Пока в девяносто четвёртом, когда нас убивали, не уничтожили все фотографии. Им надо было истребить нас совсем, чтобы ни одного воспоминания не осталось о том, что мы были. У меня больше нет ни снимка с моими, ни единого. Когда думаю об этом, подкатывает отчаяние. Всё пропало; бывает, я боюсь, что забуду их лица.

Тогда мама протянула ей конверт, тот самый, с сине-бело-красной окантовкой, который передал ей Клод в день приезда.

– Камузинзи живёт в Кигали. Когда в Бурунди была война, его студию сожгли, и он всё потерял. В развалинах чудом уцелели несколько негативов.

Я сидел на диване рядом с Евсевией. У неё задрожали руки. Она осторожно вытащила то, что было в конверте, и я тут же узнал на показавшемся чёрно-белом негативе её широкую улыбку. Рядом с ней мужчина и четверо детей – мальчик и три девочки – как будто застыли, смотрят в объектив серьёзно. Вдруг я вздрогнул от вопля, полного боли. Мать с Розалией тут же бросились и окружили Евсевию – она прижимала снимок к животу, её душили рыдания. В конце коридора заплакал младенец. Я стоял посреди гостиной столбом, не зная, что делать.

– Иди займись ребёнком! – скомандовала мать.

Новорождённая