Жакаранда - Гаэль Фай

– Видишь шрам на голове? Так вот он ничто по сравнению с тем, что у меня внутри. А ты приезжаешь сюда, ни о чём не задумываясь, и что дальше? Дальше вернёшься домой и будешь рассказывать, как клёво тусить в Ньямирамбо – и девочки там горячие, и пиво холодное, и мясо вкусное. Ты вернёшься домой и опять про меня забудешь.

– Так объясни уже, Клод, что я должен понять.

– Понять, говоришь? Как ты собираешься понять то, что даже не пытаешься прочувствовать? И вообще, блин, отстань, я тебе не экскурсовод по боли. Сам выкручивайся! Как я выкручивался, по-твоему, когда вы меня бросили?

Он залпом допил бутылку, встал и направился в туалет. Подошедший Сартр спросил меня, что случилось. Тогда я тоже встал и вышел из бара. Теперь я уже знал Ньямирамбо и мог дойти до дома сам. На улице никто на меня не смотрел. Была ночь, и я, как и все вокруг, был просто тенью.

11

На следующий день после обеда мама вернулась из Бутаре и велела мне собирать вещи. У нас оставалась неделя в Руанде, и мы должны были провести её у маминой подруги юности, которая недавно родила. Я чувствовал себя паршиво. Клод не ночевал дома, и сон не притупил во мне его вчерашних слов. Такси ехало мимо уже знакомых мне мест: стадион Пеле, церковь Святого Андрея, храм Адвентистов седьмого дня, станция Петроруанда, мечеть Аль-Фатах, район Бирьйого… сколько мест, отдающих теперь чем-то памятным и незавершённым.

– Как у вас с Бабулей и Клодом, всё было хорошо? – спросила мама, вдруг заинтересовавшись мной.

Я мог бы рассказать ей кучу всего, но чувствовал, что говорить пришлось бы через силу. Может, я ждал от неё извинений или хотя бы объяснения, почему её так долго не было. Мы очутились на её родине, а я знакомился со страной глазами других людей, и это меня возмущало, хотя я сам не мог сформулировать почему.

– Да, а у тебя? – спросил я, чтобы начать разговор, который всё равно не состоится.

– Скажем, я рассчитывала решить вопрос за день, но всё оказалось сложнее, чем я думала.

– А чем именно ты занималась?

– Мне нужно было забрать документы из администрации, потому что у моего отца была в Бутаре земля, которую я хотела передать Бабуле.

– В благодарность за то, что она заботится о твоём младшем брате?

Я хотел, чтобы она знала, что я в курсе. Она посмотрела на меня удивлённо и тут же ушла в оборону.

– Слушай, я не была знакома с Клодом до девяносто четвёртого года. И узнала о его существовании за пару дней до того, как он оказался во Франции. Не знаю, упрекаешь ли ты меня в чём-то, но ты должен понимать, что мне тогда было очень нелегко со всем разобраться.

– А мне, думаешь, легко было случайно обо всём узнать? Или вдруг обнаружить, что у меня есть бабушка, про которую ты не говорила ни слова? Я в собственной семье чувствую себя чужаком.

– Господи, а ты как думал? Ты и есть чужак, Милан. И я теперь тоже чужачка. Ничего не понимаю в этой стране. А тебе даже и пытаться не стоит.

Задетый и взбешённый тем, что она не хочет говорить откровенно, я надел наушники от CD-плеера, чтобы положить конец этой ни к чему не ведущей беседе. Фредди Меркьюри пел мне в уши Find me somebody to love, а в окне такси показался район с тихими улочками, где симпатичные частные дома скрывались за плотно насаженными вдоль оград бугенвиллеями. Машина въехала на участок, на котором высилось исполинское дерево с фиолетовыми цветами, его длинные ветви бросали тень на дом из красного кирпича. На крыльце стояла женщина с довольно светлой кожей. Она улыбнулась нам – между передними зубами у неё была “счастливая” щёлочка. Чуть позади неё в плетёном ротанговом кресле сидела пожилая дама с курчавыми седыми волосами, глаза её были подернуты бледно-голубой пеленой.

– Венансия! – воскликнула женщина с крыльца, когда мать вышла из такси. – А ты не изменилась! Всё такая же осиная талия.

Она долго и крепко обнимала маму, пока я вытаскивал из багажника чемоданы и платил водителю.

– А ты, значит, Милан, – сказала она, взяв меня за плечи. – Какой высокий уже! Меня зовут Евсевия. Но ты зови меня Тётей, потому что я очень давняя подруга твоей мамы.

Эта женщина сразу же мне понравилась. В том, как естественно, легко и открыто она общалась, угадывалось жизнелюбие.

– Пойдёмте покажу вам комнаты, а потом сядем здесь, с бабушкой Розалией, как раз на вечерней прохладе.

Пожилая Розалия, здороваясь, долго прижимала нас к себе, как Бабуля в день приезда, – грудь в грудь, обнимая за спину, потом за плечи, шепча на киньяруанда подобающие случаю приветствия и благословения. Потом мы прошли в дом, миновали простую и светлую гостиную и оказались в длинном коридоре, куда выходили двери многочисленных комнат.

– Ты, Милан, будешь спать здесь. Ну а ты, дорогая, тогда напротив.

Затем Тётя Евсевия жестом позвала нас за собой, прижав к губам палец, чтобы мы шли тихо. Она осторожно открыла дверь в комнату, заполненную мягким, струящимся сквозь тюль вечерним светом. Пробившись в одном месте между занавесок, он лёг пятном на колыбель, где спал светлокожий младенец. С улыбкой задремавшего ангела.

– Боже, как она красива! Хвала Всевышнему, – прошептала мать, из уст которой я ни разу не слышал таких выражений.

– Познакомьтесь – это Стелла, – тихо сказала Тётя Евсевия. – Ей восемь дней. Родилась четвёртого июля, в день Освобождения. По-моему, это знак!

Если не считать комаров, на террасе нам было чудесно: живая изгородь из гибискуса, аромат лимонного сорго, лёгкий вечерний ветерок с холмов и так резко отличающийся от суеты Ньямирамбо покой здешних улиц.

– Вот оно, очарование Кийову, – сказала Тётя Евсевия, разливая нам чай с молоком. – Мы зовём наш район лесом. Говорят, здесь водятся змеи. Но я ни одной не видела.

– Это тот дом, который вы купили с Эженом?

– Да, двадцать лет назад. Он чего только не пережил, но всё ещё держится, как и я.

– Эжен – это папа Стеллы? – спросил я, хотя и знал, что в этой стране невежливо задавать такие вопросы прямо, однако с Тётей Евсевией чувствовал себя свободно.

Как я и думал, мама глянула на меня неодобрительно.

– Нет, Эжен был моим первым и единственным мужем, – ответила Евсевия. – Он умер несколько лет назад. А Стеллу я родила сама! Я молодая сорокатрёхлетняя мама, и времени