Фумана - Паоло Малагути

Лена уселась на кровать и начала:

– Того мужчину мучает антонов огонь.

Фумана кивнула. Она знала эту болезнь: под кожей горит, особенно на спине и груди, тело покрывается волдырями, как будто ее ошпарили, а боль такая – хоть волком вой.

– Ну и что? – спросила Фумана, не понимая, куда та клонит.

– А ничего! Я его вылечу.

Они пробыли в той комнате часа два. Солнечный луч успел пройти положенный ему путь по кирпичному полу, а Фумана совсем забыла про Петролио. Тем временем дед прекрасно понял: чтобы не остаться голодным, придется самому сообразить ужин – угря на решетке да корку хлеба.

Первая часть услышанного не слишком удивила девушку. Лена оказалась из тех женщин, которые лечат людей – в здешних краях таких звали стригосками. Фумана слышала об их существовании, однако не представляла себе, что повстречается лично. Впрочем, чему удивляться? Она вообще мало знала о деревенских обитателях – при той бродячей жизни, которую вела до сих пор.

Лена делала многое: сиропы от лихорадки, мази от обморожения, умела находить в канавах и за дамбами нужные травы от головной боли, от зубов, от прострела и прочего.

Но главное – Лена, как всякая уважающая себя стригоска, умела отчитывать болезни. Ради этого к ней и приходили. Она отчитывала бородавки, радикулит, рожу, а в особенности – огонь. Не важно, был ли то настоящий ожог у ребенка, сунувшего руку в кипящее масло, или священный антонов огонь, который непонятно откуда берется и от которого даже знатные господа с докторами не ведают, как избавиться.

Лена делала свое дело – произносила слова, чертила определенные знаки, и через несколько дней ожоги проходили. К ней шли со всей округи, даже из-за реки, а иногда из города приезжали богатые синьоры в хорошей одежде.

Лена отчитывала и другие, душевные хвори, но об этом упомянула чуть ли не шепотом:

– Всему свое время.

Если бы в этот момент Лена остановилась и сказала: достаточно на сегодня, иди домой, – все было бы хорошо. Однако на этом разговор не закончился.

Знахарка поведала, что переняла умение отчитывать болезни от своей матери. Та выбрала ее изо всех дочерей, потому что дар был именно у нее. А сама Лена так и не родила.

– У каждого свои радости и свои горести, – сказала она со вздохом.

Так и оставалась стригоска без ученицы, пока не повстречала Фуману.

При этих словах юная рыбачка подняла голову, густо покраснела и пристально уставилась на собеседницу, словно кошка на добычу. Лена выдержала ее взгляд, улыбнулась и, приподняв брови, спросила:

– А ну скажи-ка, девонька: делала ты когда-нибудь то, чего другие дети в деревне не делают?

Фумана никогда об этом не задумывалась. Она нечасто сталкивалась со сверстниками, однако во время редких летних прогулок и рыбной торговли присматривалась к другим девчонкам и получила некоторое представление о том, как живется тем, у кого нормальная семья.

– Я… – прошептала она. – Я люблю уходить в туман, когда зима.

Лена улыбнулась, как будто ждала этого ответа.

– А дед? Он рассказал тебе про твою сорочку?

Фумана кивнула, чувствуя странную неловкость, словно речь шла о чем-то постыдном.

Глаза у Лены блестели – то ли от волнения, то ли просто от радости. Некоторое время она молчала, потом взяла руки Фуманы в свои. Ладони у Лены были крупные, почти как у Петролио, но мягкие, а главное – теплые, уютные, точно гнездо. Фумана поначалу отнеслась к этому жесту с подозрением, а потом вдруг почувствовала себя удивительно хорошо. Как будто некая тяжесть спала с плеч, с рук, с головы.

– Я тоже родилась в сорочке, – сказала Лена. – Твоя мать сделала тебе большой подарок.

Фумана хотела спросить еще о многом, но знахарка, словно почувствовав, какое беспокойное любопытство овладевает гостьей, поднялась и всплеснула руками:

– Пресвятая Дева! Заболтались мы! Беги домой, а то дед небось с ума сходит!

Фумана вновь оказалась на улице, только с банкой бульона и свертком каппеллетти. Теплый послеполуденный свет ударил в глаза, и она зажмурилась. Девушка шла очень быстро – даже побежала бы, но боялась споткнуться и разбить драгоценную банку. В голове роились разные мысли, и как ни пыталась она разложить их по полочкам, получалось плохо.

Фумана не считала себя особенной. По крайней мере, в том смысле, какой вкладывала в это слово Лена. Другое дело – она всегда подозревала, что не такая, как все. Иногда испытывала досаду, а в иные дни думала, что жизнь в лачуге с дедом ей нравится и ни на какие юбки да длинные косы она ее не променяет.

Фумана вернулась домой с опозданием больше чем на четыре часа. Петролио только буркнул что-то, но даже улыбнулся, когда увидел каппеллетти.

Ужинали молча. Вместо привычной рыбы в этот вечер на столе было другое кушанье. В остальном же ужин ничем не отличался от бесчисленного множества прочих. И все же…

И все же доесть бульон – наваристый, вкусный, душистый – у Фуманы не получилось. Она подносила ложку ко рту и вдруг замирала, устремясь умом вслед за роем сбивчивых мыслей. Петролио тоже, как ни старался держаться невозмутимо, явно чувствовал себя не в своей тарелке. Внучка видела, как он ерзал на стуле, как его взгляд метался от тарелки к остывшему очагу, от очага к остроге.

Словно в доказательство того, что жизнь уже не вернется в прежнее русло, Петролио, собираясь на рыбалку, вдруг застыл на пороге и спросил:

– А ты? Идешь?

Фумана в это время убирала со стола и стояла к деду спиной. Зачем он спрашивает? Неужели думает, будто в доме у Лены что-то случилось? Может, ему известно еще что-нибудь, о чем неизвестно ей? Или Петролио просто не хочет больше брать ее с собой?

– Иду.

Ответ прозвучал скомканно, с некоторой поспешностью – потому что задумайся Фумана еще хоть на миг, сомнения взяли бы верх, и она сказала бы нет.

Петролио подал внучке ее острогу.

– Тогда пошли, только живо! – И добавил: – Ты уже подросла… Придется поставить древко подлиннее.

Фумана улыбнулась. И правда, острога, подаренная дедом, стала ей мала, едва доставала до пояса. И эта простая фраза подействовала, как теплый ветер, который за мгновение до грозы легко разгоняет тучи.

В ту ночь они наловили очень много – это была одна из самых удачных рыбалок. На обратном пути Фумана сидела на носу сандоло, опустив руку в теплую черную воду, и украдкой наблюдала за дедом, высокая темная фигура которого маячила на корме.

Да, ночь выдалась прекрасная. И сколько таких ночей у них впереди!