Фумана - Паоло Малагути

Когда вдруг накатывала тоска, Фумана сердилась и винила себя: ей казалось, что сомневаться в единственном человеке, который так ее любит, нехорошо. Стараясь отогнать недостойные мысли, девочка бралась за уборку в доме, раскладывала по местам дедовы снасти, а если не помогало, бежала до самой долины Моченига или вдоль дамбы на Канальбьянко. Вода – хоть неподвижная и позеленевшая от водорослей, хоть быстрая, желтая, вся в опасных омутах – успокаивала Фуману одним своим видом. Тяжелые мысли будто тонули в ней, пропадая из вида вместе со всей той невидимой жизнью, что росла, металась и умирала в непостижимых глубинах.

Однажды утром, на излете мая, Фумана, одолеваемая очередным приступом тоски, решила, что пора бы постирать простыни: погода установилась теплая, земля после апрельских дождей хорошо просохла и больше не дышала сыростью.

Девочка связала пеньковые простыни в узел, взяла из очага ведро мелкой золы, кусок мыла, твердого, точно камень, и направилась к монашеской заводи.

Солнце стояло в чистом голубом небе, по которому легкой вереницей плыли к морю белоснежные облака. Фумана проворно взбежала по травянистому склону дамбы. Ее длинные, стройные ноги выглядели очень изящными, но таили в себе удивительную силу и ловкость – плод долгих часов, прожитых на качающемся сандоло.

Оказавшись на тропинке на самой вершине дамбы, Фумана огляделась. Внизу молчаливо текла Канальбьянко, исчезая на востоке за поворотом. Отсюда видны были крыши Вольташирокко, колокольня, верхняя часть фасада Сант-Аполлинаре. Деревня словно вымерла. Конечно, внизу жизнь проходила своим чередом, но Фумане, невесть почему, нравилась эта иллюзия полного одиночества.

Девушка быстро прошла расстояние, отделявшее ее от заводи, и в нужный момент, окинув последний раз взглядом окрестности, сошла с вершины, спускаясь по диагонали к воде.

Каждый раз, оставляя дамбу за спиной и приближаясь к Канальбьянко, Фумана будто входила в другой, не до конца знакомый мир. Менялись звуки, запахи, даже воздух ощутимо свежел. Особенно волновала девушку двойственная природа этой мирной реки, которая несколькими лье выше по течению называлась уже не Канальбьянко, а Тартаро. Петролио рассказывал, что в давние времена здесь то и дело случались землетрясения, а потом власти республики Святого Марка взялись за большие работы – прорыли новые каналы, изменили старые русла, и реки в этой земле, зажатой между Адидже и По, переплелись друг с дружкой сильнее, чем змеи в брачный период.

С Канальбьянко все было в порядке, это имя Фумане нравилось. А вот Тартаро – нет: оно отдавало чем-то дурным, каким-то зверем, который сидит себе тихо в засаде, но в нужный момент может разинуть пасть и сожрать вас одним глотком – как мамон[7] из страшных сказок.

Приятное ощущение влажного и теплого песка под босыми пятками отогнало эти мысли, точно рой назойливых комаров. Перед девушкой расстилался водоем – с первого взгляда широкий пруд, а на деле уже река.

Рассказывали, что когда-то здесь находился женский монастырь. Однажды в ноябре, несколько столетий назад, Канальбьянко взбесилась – как любит время от времени – и сожрала всю пойму, которую возделывали монахини. Женщин спасти удалось, но здание смыло, не осталось камня на камне, только этот широкий амфитеатр неподвижной воды.

Говорили, что от монастыря, погребенного под наносным песком и грязью, уцелел лишь мраморный пол церкви с надгробными плитами. А среди могил есть одна – древней аббатисы, дочери самого императора (история не уточняла какого, но Фумане и титула было достаточно), – которую похоронили вместе с драгоценными кольцами и диадемой.

Фумана ничуть не боялась оставаться одна в этом обиталище древних мертвецов – наоборот, она была рада, что души монахинь могут за ней присматривать. Поэтому, не теряя времени, она замочила простыни, придавила их четырьмя большими камнями и принялась тереть золой и мылом.

Стояло половодье, вода поднялась выше обычного и сделалась мутной. Фуману не беспокоило, что приходится полоскать белье в желтоватой воде – главное, смыть с ткани зиму, а речной запах, который долго потом не выветривался, даже помогал ей видеть хорошие сны.

Покончив с работой, раскрасневшаяся и разгоряченная, она разложила простыни на солнечном травянистом склоне, хорошенько их расправив. Потом огляделась. Никого. Даже птицы попрятались.

Должно быть, полдень уже миновал; укрытая дамбой, она не слышала колоколов. Тем временем по каналу медленно проплыл длинный баркас, пришедший из-под Мантуи. Фумана спокойно подождала, пока лодочники скроются вниз по течению, а вода Канальбьянко вновь успокоится, после чего стянула штаны и рубаху и с быстротой ящерицы юркнула в воду.

Монашеская заводь встретила ее прохладными объятиями. Фумана никогда не решилась бы прыгнуть прямо в сильное течение. Какой бы невозмутимой ни казалась со стороны Канальбьянко, она все равно была большой рекой, и девушке не хватило бы сил выбраться из водоворотов и омутов, умеющих в два счета затянуть пловца вниз, на дно, или внезапных ледяных струй, что сводят ногу судорогой и заставляют утонуть в двух шагах от берега.

А впрочем, Петролио приносил ее на эту заводь еще малышкой – купал и учил держаться на воде. Все это были прекрасные, дорогие сердцу воспоминания: крепко державшие ее дедовы руки, порой его смех. Солнце, вода, рябь, ослепительные блики, веселый плеск.

Фумана сунула голову под золотистую пелену, и все вокруг как будто исчезло. Даже с открытыми глазами она видела только легкое медовое свечение над собой – там, где продолжал сиять полдень.

Хорошо бы, подумалось ей, остаться здесь надолго. Пропускать целые дни, недели, сезоны, подобно жабе на дне пруда, не заботясь о том, что творится снаружи. Хорошо бы совсем ничего не видеть и не слышать. На мгновение Фумана поймала себя на зависти императрице-аббатисе, погребенной где-то тут много веков назад.

Эта мысль застала ее врасплох, и по спине побежал холодок. Фумана вынырнула из воды – резко, с силой. Длинные черные волосы налипли на лицо, но девушке не пришлось их откидывать, чтобы понять: ее одиночество нарушено.

Она быстро поплыла к берегу, но вдруг вспомнила, что раздета.

– Ты Фумана, – донесся голос.

Она снова сунула голову в воду, откинулась назад, вынырнула и наконец огляделась по сторонам. Перед ней, у разложенных простыней, сидел какой-то мальчишка. Должно быть, на год или два старше. Она его уже видела, но не знала по имени и не помнила, чтобы они когда-нибудь разговаривали.

– Да. А что? – ответила Фумана, не вылезая из воды.

– Так, – ответил парень.

Потом встал, скинул деревянные башмаки и снял рубаху.

Фумана слишком долго соображала, что он затеял – засмотрелась на его белую гладкую грудь, где проступали под кожей ребра. Но когда