Фрагмент - Илья Гвин

Но к концу первой недели ту четвёрку наёмников уже перестали называть людьми, которые вот-вот покажутся у ворот. На рынке про них говорили как о пропавших. Сначала вполголоса, потом уже без понижения голоса, будто одно и то же слово, повторённое много раз, делало случившееся понятнее.

Потом начали исчезать одиночки. Сначала парень из западных окраин не вернулся из ближнего пояса. Через два дня не пришёл старый сборщик, который раньше хвастался, что знает руины лучше собственной улицы. Люди ещё говорили про жадность, про дурную голову, про то, что нечего лезть дальше привычного, но само это «в такое время» звучало всё чаще.

На второй неделе и те, кто возвращались, стали приходить другими. У одного был рваный бок, будто зверь ударил вскользь и не дожал. Другому разодрало икру на плитах, когда он сорвался с места, где, по его словам, раньше всегда было тихо. Кто-то приносил только грязь и царапины, но смотрел уже как человек, который весь путь назад слушал, не идёт ли за ним что-то ещё.

Руины в разговорах людей начали вести себя не так, как должны. Говорили о пустых лежках, о зверях, сорвавшихся со своих мест, о проходах, где вдруг становилось слишком тихо. Одни твердили про нового альфу из глубины, уровня пика второго этапа или даже начала третьего. Другие вспоминали старые страшилки про древних тварей, забытых конструктов и големов, которые могли шевельнуться в глубине, если там что-то пошло не так.

Крис всё это цеплял краем, между делом. Утром поле, потом вода, работа по двору, вечером тренировка и медитация. Но сами дни от этого не становились легче.

Тренироваться он стал злее, почти молча. Не потому, что кто-то стоял рядом и гнал, а потому что внутри всё время сидело одно и то же чувство: если дальше в руинах и правда что-то сдвинулось, то того, что у него есть сейчас, может не хватить в самый дурной миг. Он выходил в дальний угол двора, где хватало места для копья, и начинал с простого. Стойка. Шаг. Выпад. Возврат. Снова шаг. Снова выпад. Поначалу тело шло по накатанному, как шло бы и без него, но Крис теперь не отпускал движение на половине. Если плечо уходило выше, чем надо, он повторял ещё раз. Если нога ставилась слишком шумно или вес проваливался не туда, останавливался и начинал заново. Иногда уже после поля руки гудели так, что древко казалось тяжелее обычного, а пот с висков капал на пыль у ног, но он всё равно делал ещё несколько проходов, пока не чувствовал, что тело перестало лениться хотя бы в самом очевидном.

С медитацией было почти так же. Средоточие он находил быстро, грудную и горловую жила уже принимали нить без прежней тесноты, теменная тоже держалась ровнее, но выше всё ещё ждал тот самый глухой верхний стык. Крис подводил к нему Ци раз за разом и не рвал её вперёд сдуру, как рвал бы раньше. Теперь он дольше держал нить у самого упора, слушал, как она давит в узкое место, как дрожит и норовит соскользнуть, и упрямо возвращал её обратно, когда та начинала уходить. Прорыва это не давало, зато день за днём в нём крепло другое ощущение: четвёртый слой уже не был для него случайной удачей, он становился работой, которую надо держать руками, спиной, дыханием и головой сразу.

Последней каплей стал караван. Три десятка человек — возницы, охрана, двое торговцев, несколько подручных — ушли по дороге, которую в Карш-Закате считали безопасной даже в плохое время, не через руины и не боковым обходом, а по обычному тракту. К вечеру караван не пришёл к следующему посту, к утру не вернулся гонец, а ещё через день стало ясно, что и обратного следа никто не видел.

После этого в деревне будто что-то осело. На рынке говорили тише, у ворот дольше задерживали взгляд на дороге, а в Гильдии уже не пытались делать вид, что дело только в чужой неосторожности. Дарн в те дни почти не бывал дома засветло. Возвращался поздно, ел молча, иногда уходил ещё раз, и Крис впервые за всё время поймал себя на том, что ждёт не его слов, а самого момента, когда он наконец скажет вслух, к чему всё идёт.

Дарн сказал за ужином.

Не до еды и не после, а как раз тогда, когда все уже сели, хлеб был разломлен, Кеш успел что-то уронить под лавку и Мира сделала вид, что не заметила. В доме стоял обычный вечерний шум: ложки, миски, короткие фразы, Сая что-то рассказывала про девочку из соседнего двора, которая якобы нашла в курятнике камень с лицом. Рейн жевал молча. Крис думал о том, как шла медитация в полдень.

Дарн ел молча, а потом положил ложку.

От этого все как-то сразу притихли, хотя он ещё ничего не сказал. Даже Кеш вылез из-под лавки с куском хлеба в руке и замер, будто его поймали не за хлебом, а за чем-то важным. Сая замолчала на середине про камень с лицом. Мира, которая уже открыла рот, чтобы что-то сказать, закрыла его.

— Ухожу утром, — сказал Дарн.

Мира подняла глаза.

— Куда?

— Костяная Пустошь.

Сая перестала жевать. Кеш посмотрел сначала на Дарна, потом на Рейна, пытаясь понять, насколько это страшно по лицам старших. Рейн лица не изменил, но ложку больше не поднял.

Крис тоже замер.

Костяную Пустошь знали все, даже дети, хотя говорили про неё редко и обычно без подробностей. Сухие земли за дальними разломами, белые кости зверей в камне, старые тропы, которые меняются после пылевых ветров. Взрослые говорили, что там не кричат без причины. Не самое глубокое зло мира, но место, куда нормальные люди без нужды не ходят, а ходят те, кто умеет ходить в такие места.

— Заказ? — спросил Рейн.

Дарн кивнул.

— Идём глубоко, смотреть, откуда всё это пошло и что именно сдвинулось у северной кромки. Если наткнёмся на пустотника — отметим путь и вернёмся с вестью. Если это зверь или ещё какая дрянь из руин, будем решать на месте.

— Кто идёт?

— Я, Варс, двое из Горн. Проводник от Гильдии.

Мира поставила миску чуть громче, чем нужно.

— На сколько?

— Две недели.

В доме стало тихо уже по-настоящему.

Две недели звучали не страшно,