Фрагмент - Илья Гвин

Сейчас он не разозлился, только обернулся. Дарн всё ещё смотрел в сторону стены.

— Что именно? — спросил Крис. На этот раз без укола, почти спокойно.

Дарн перевёл взгляд, всего на секунду.

— Не бросай на середине, — сказал он. — Только и всего.

Крис помолчал, потом всё-таки спросил:

— Ты про поле?

— И про него тоже.

Дарн сказал это так же ровно и снова посмотрел туда, куда смотрел до этого.

Постояв ещё немного, Крис всё-таки сказал, сам не ожидая, что ответит вслух:

— Я не брошу.

Дарн едва заметно кивнул.

Разговор на этом закончился. Крис ещё мгновение постоял на месте, потом вошёл в дом. Две фразы, никакой похвалы, никакого я заметил, никакого молодец, и всё же это и было дарновское заметил: не ребёнка, которого надо подбодрить, чтобы не расплакался, и не слабого, которому дают тёплое слово вместо настоящего дела, а человека, который начал идти и теперь не должен остановиться после первых удачных шагов. Это оказалось сильнее похвалы и, если честно, страшнее тоже: похвалу ещё можно было спрятать в себе и греться ею, а ожидание сразу требовало следующего дня.

Ночью Крис долго не засыпал, лежал на спине и перебирал день: новая полоса до дальнего камня, Ким рядом, работа, которая не иссушила к полудню, Бартов голос с его дурацкой большой нормой, Дарн на пороге, короткое продолжай, и рядом с этим всё те же утренние обрывки про четверых, которые вроде бы должны были вернуться, но не вернулись.

Если бы он услышал это полгода назад, слово легло бы на старую обиду и только раздавило бы её глубже. Теперь было иначе: теперь и правда было что продолжать.

Перед сном он ещё раз провёл нить: грудная, горловая, теменная — и обратно. Путь держался шире и спокойнее, чем раньше. Четвёртый слой уже не был только ночным событием у стены. Он работал в поле, в стойке, в дыхании, в том, что Дарн молча прибавил ему земли на день. Крис закрыл глаза. Внутри не было прежней лёгкой радости, но и привычной обиды тоже не осталось… До полной уверенности было ещё далеко, зато это была уже только надежда смешанная со злостью.

Рейн вернулся уже в темноте, и Крис услышал его раньше, чем увидел: калитка стукнула тише, чем обычно, потом по двору прошли шаги — ровные, но с маленькой задержкой после каждого второго, будто тело ещё держало привычный темп, а бок нет-нет да и вспоминал о себе.

Дом ещё не спал. Мира убирала посуду, Кеш спорил с Саей из-за какой-то верёвки, которую оба считали своей, Дарн сидел у стола и чинил ремень от сумки. На стук калитки он поднял голову не резко, просто поднял, но от этого во дворе всё равно сразу стало тише.

Рейн вошёл один: сумка на плече, копьё в руке, одежда в пыли. Подол куртки был надорван, один ремешок на сумке болтался свободно. На первый взгляд он выглядел целым, но Крис уже умел видеть в брате чуть больше, чем может показаться первый взгляд. Рейн держал левый бок слишком расслабленно, так держат место, которое нельзя трогать: не зажимают рукой — это было бы заметно, — а просто не дают телу лишний раз вспомнить, что там больно.

Мира вышла на порог первой.

— Поздно ты.

— Задержались чутка в руинах, ничего серьёзного.

— Кто ещё?

— Ларт и двое из Горн. Все вернулись.

Это и было первое, что надо сказать. Крис понял это по тому, как Мира выдохнула. Значит, всё пока оставалось в пределах нормыы: ушибы, пыль, сорванные ремни, а не то, о чём с утра шептались у межи.

Дарн вышел следом, посмотрел на Рейна, потом на левый бок.

— Ребро?

— Ушиб.

— Покажи.

— Потом.

Дарн ничего не сказал, только перевёл взгляд на левый бок, который Рейн берег слишком уж явно для человека, у которого якобы просто ушиб.

— Не сломано, — всё-таки добавил Рейн.

— Ты не лекарь, никогда нельзя быть уверенным в чём-то.

— Зато я дышу.

Мира щёлкнула языком и ушла за мазью. Рейн попробовал улыбнуться ей вслед, но вышло плохо.

Крис стоял у стены и не знал, надо ли подходить. Раньше он бы, скорее всего, ушёл в сторону: старшие вернулись с вылазки, не его дело. Сейчас остался, и даже не из любопытства. Просто Рейн учил его держать кинжал, не дёргаться на первую ложную подачу и не отдавать страху решение целиком, а теперь сам стоял во дворе с ушибленным боком, пыльный и усталый. Значит, уроки не делали человека крепче камня, они только оставляли ему шанс не рассыпаться сразу.

Дарн забрал у сына копьё.

— Снаряжение разберёшь утром.

Рейн посмотрел на него и покачал головой.

— Если оставить до утра, кожа пересохнет. И пыль в швы забьётся.

Дарн помолчал, потом протянул копьё Крису.

— Помоги.

Крис взял.

Копьё Рейна было тяжелее того, с которым он тренировался. Древко тёмное, гладкое от рук, наконечник закрыт кожаным чехлом. На ремне сумки висели маленькие металлические крючья, моток тонкой верёвки, плоский нож для щелей, две пустые склянки. На клапане запеклась светлая пыль.

Они ушли к сараю. Рейн сел на низкую скамью у стены не сразу. Сначала поставил сумку, снял пояс, аккуратно разложил вещи на доске. Всё делал одной рукой чуть больше, чем надо, чтобы лишний раз не тянуть левый бок.

Крис молча помогал. Вытащил верёвку и уже хотел по привычке встряхнуть её над землёй, чтобы сбить пыль, но в последний момент вспомнил, как Рейн раньше останавливал его на этом месте: если между витками застряла крошка стекла, металлическая игла или острый каменный скол, потом сам же и найдёшь это пальцами. Крис взял старую тряпку, пропустил верёвку через неё медленно, виток за витком, и только тогда начал сматывать заново.

Рейн всё равно заметил.

— Правильно.

Крис покосился на него.

— В этот раз без замечаний?

— Если сам вспомнил, зачем мне лишний раз рот открывать.

Это и было очень по-рейновски: не хвалить лишний раз, но и не делать вид, что ничего не увидел.

Некоторое время они работали молча. Из дома доносились голоса: Мира что-то сказала Кешу, тот возмутился, Сая засмеялась. Обычный вечер, только рядом с сараем пахло руинной пылью, старой кожей и мазью, которую Мира поставила на доску и велела не умничать.

Крис