Фрагмент - Илья Гвин

— Не спокойно.

— Сразу легче.

Барт смотрел на площадь. Хлебная лавка гудела. Торговец с корнями всё ещё спорил с той же женщиной, уже громче.

— Ты дурак, — сказал наконец Барт, на этот раз без обычной улыбки. — Нет, правда, Крис. У тебя был нож для верёвок и второй слой. Подожди хоть немного, потренируйся, разберись, куда вообще лезешь. Нельзя идти туда так, будто тебе досталась запасная жизнь.

Крис отвёл взгляд.

— Если снова соберёшься, хотя бы не говори себе, что теперь всё умеешь.

— Я и не говорю.

— Вот и хорошо. Может, хоть себя послушаешь. Меня-то ты всё равно не станешь.

Крис хотел возразить, но не нашёл чем. Барт посмотрел на него ещё секунду и отвернулся к площади. На этот раз он не добавил ни шутки, ни новой страшной истории про руины, и от этого последние слова прозвучали тяжелее.

Крис стоял рядом и думал, что раньше от таких слов становилось обидно. Сейчас нет. Раздражало другое: Барт был прав, и от этого никуда не деться.

Следующие дни Крис почти ждал, что Барт всё-таки пристанет снова, но тот не пристал. Вёл себя почти как обычно: на поле говорил про хлебника, про Руга, про то, что старое копьё надо бы почистить и обмотать древко новой кожей, а то рука скользит. Только время от времени всё же замолкал и смотрел на Криса так, будто проверял, не собирается ли тот исчезнуть прямо сейчас между двумя рядами. Крис не исчезал.

Первые дни после Гильдии были странными. Вроде ничего не изменилось: поле оставалось полем, жара жарой, Мира всё так же находила работу в тот миг, когда Крис думал, что можно сесть. Но для Криса всё уже ощущалось иначе. Пустой Ци-камень он после Гильдии переложил в маленький деревянный коробок под одеждой, а у стены теперь стояло копьё Дарна — уже его, с новой перевязью и свёртком для ухода. Крис то и дело проверял их рукой, будто за день вещи могли исчезнуть.

На поясе теперь висел нож, не просто заткнутый за ремень, а в собственном креплении. Иногда по вечерам Крис проводил пальцами по жёсткой коже и поправлял перевязь на крюке. Не потому, что это было нужно. Просто ему хотелось помнить: он сам сходил в руины, нашёл осколок, продал его и вернулся.

После разговора с Бартом Крис уже не мог убедить себя, что можно снова идти без подготовки. Не потому, что тот что-то запретил: Барт мог злиться сколько угодно, но не в этом было дело. Просто его слова застряли в памяти — подожди, потренируйся, узнай нормально, куда лезешь, — и прозвучали неожиданно здраво. Это раздражало, но не делало их менее верными.

Так что ждать теперь получалось не впустую. По утрам было поле, и ничего героического там не находилось: сорная трава, сухая земля, спина, которая начинала ныть раньше, чем хотелось. Но теперь он старался замечать не только усталость: как вес уходит в пятки, как левая нога быстрее сдаёт на повороте, как после долгой работы дыхание становится мелким и вечером Ци идёт хуже.

Раньше всё это складывалось в одно простое «устал». Теперь из таких мелочей и состояла подготовка.

Через день, а иногда и чаще, Дарн выводил его во двор с копьём. Занятия длились недолго, но к концу ноги всё равно становились ватными, а наутро отзывалась каждая вчерашняя ошибка.

— Ниже, — сказал Дарн в первый вечер, и Крис послушно согнул колени, опуская стойку.

— Не так. Ниже не значит согнуться.

Дарн подошёл и носком сапога чуть развернул ему стопу — не больно, даже почти лениво. Вес сразу распределился на обе ноги, корпус перестал заваливаться вперёд, а наконечник больше не тянул Криса за собой.

— Если тебя толкнут, — сказал Дарн, — не упирайся. Прими вес и уведи его мимо.

Он показал один раз: шаг, поворот корпуса, короткое движение древка в сторону. Ничего красивого, не приём даже, а способ не оказаться на земле.

Крис повторил, но получилось плохо, и Дарн только посмотрел на него.

— Ещё.

На десятый раз у Криса заболели бёдра, ещё через несколько повторов он начал злиться, а потом стало не до злости. Стопа наконец ушла в сторону вовремя, корпус повернулся следом, и древко не провалилось вниз.

— Вот, — сказал Дарн.

Одно слово — и Крис запомнил его сильнее, чем если бы Дарн похвалил нормально.

Рейн выходил реже, зато после его уроков синяки держались дольше. Деревянный кинжал оказался хуже копья: слишком близко, слишком быстро, слишком мало времени понять, что вообще происходит. Рейн не бил сильно, но попадал неприятно: по предплечью, по плечу, иногда по бедру, если Крис забывал про ноги.

Иногда Крис видел его и без урока, уже под вечер, когда работа по дому стихала, а жара понемногу отпускала землю. Рейн выходил за сарай с копьём, вставал на утоптанной полосе у забора и тренировался один, без зрителей, будто просто доделывал дело, которое нельзя бросить на полпути. Никакой красоты в этом не было: короткий шаг, поворот, укол, возвращение, затем всё сначала. От этой сухой точности Крису становилось не по себе. Копьё у Рейна не гуляло в руках и не спорило с телом, а двигалось вместе с ним.

На очередном занятии Рейн несколько раз поймал взгляд Криса на деревянном клинке и опустил руку.

— Смотри не на оружие.

— А куда?

— На человека целиком. Плечи, грудь, ноги. Кисть уже заканчивает движение, а тебе нужно увидеть, где оно началось.

— Очень понятно.

Рейн чуть усмехнулся и тут же ударил деревянным кинжалом по его запястью.

Крис выругался сквозь зубы.

— На руку смотрел, — сказал Рейн.

После этого Крис начал замечать плечи, вес на стопах, дыхание перед движением. Чаще это не помогало, но иногда он всё-таки успевал увидеть начало удара до того, как деревянный клинок касался руки. Это злило и радовало одновременно: значит, заметить можно, просто пока он замечал слишком поздно.

Барт пару раз приносил старое копьё на поле и всякий раз делал вид, что это случайно.

То самое — с потемневшим древком, продольной трещиной в двух кольцах, наконечником в пятнах ржавчины у основания. Крис знал его ещё с того жаркого дня, когда Барт впервые сдёрнул с него тряпку. Дрянь, конечно. Но в руках всё равно было копьё, а не палка или жердь. Старое, неудобное, зато настоящее оружие.

Барт махал им слишком широко, много говорил и постоянно изображал врагов.

— Вот